Он знал, что там, в тылу, страшнее...
Он знал, что там, в тылу, страшнее.
Там смерть, как длинная траншея,
На дни и годы продлена.
Здесь смерть мгновенна...
Не скажешь: идёт налегке
К себе за реку она, право, –
С бидончиком в левой руке,
С котомкою хлебною – в правой.
Ей город и хлеб выпекал,
И к туфлям ей ладил подмётки.
Но путь, что давно ли был мал,
Стал нынче таким не коротким.
И видит ли кто-нибудь, как,
С попутки сойдя вислобортой,
Она, оставляя большак,
Спешит на знакомый повёрток?
И есть ли на карте какой
Вот эта тропинка лесная,
Её огород над рекой?
Домишко? Берёза кривая?
И есть ли подумать кому,
Что, чай, с сотворения мира
Живёт здесь в казённом дому
Настёна, вдова бригадира?
Ей тяжко идти через снег –
Сплошная, считай, снеголомня.
Жив, памятью жив человек…
О ней-то бы кто-нибудь вспомнил!
Вздымается берег стеной.
И крут-то он нынче, однако!
Так есть ли на карте иной
Домишко её слюдяной,
Помечен каким ли он знаком?