МОИ ДРУЗЬЯ

Госпиталь.
Всё в белом.
Стены пахнут сыроватым мелом.
Запеленав нас туго в одеяла
И подтрунив над тем, как мы малы,
Нагнувшись, воду по полу гоняла
Сестра.
А мы глядели на полы.
И нам в глаза влетала синева,
Вода, полы…
Кружилась голова.
Слова кружились: «Друг, какое нынче?
Суббота?
Вот, не вижу двадцать дней…»
Пол голубой в воде, а воздух дымчат.
«Послушай, друг…» –
И все о ней, о ней.

Несли обед.
Их с ложек всех кормили,
А я уже сидел спиной к стене.
И капли щей на одеяле стыли.
Завидует танкист ослепший мне
И говорит
Про то, как двадцать дней
Не видит.
И – о ней, о ней, о ней…

– А вот сестра, ты письма продиктуй ей!
– Она не сможет, друг, тут сложность есть.
– Какая сложность? Ты о ней не думай…
– Вот ты бы взялся!
– Я?
– Ведь руки есть?!
– Я не смогу!
– Ты сможешь!
– Слов не знаю!
– Я дам слова!
– Я не любил…
– Люби!
Я научу тебя, припоминая… –
Я взял перо.
А он сказал: «Родная!» –
Я записал. Он: «Думай, что убит…» –
«Живу», – я написал.
Он: «Ждать не надо…» –
А я, у правды всей на поводу,
Водил пером: «Дождись, моя награда…»
Он: «Не вернусь…» –
А я: «Приду! Приду!»

Шли письма от нее. Он пел и плакал,
Письмо держал у просветленных глаз.
Теперь меня просила вся палата:
– Пиши! – Их мог обидеть мой отказ.
– Пиши! – Но ты же сам сумеешь, левой!
– Пиши! – Но ты же видишь сам?! – Пиши!..

Всё в белом.
Стены пахнут сыроватым мелом.
Где это все? Ни звука. Ни души.
Друзья, где вы?..
Светает у причала.
Вот мой сосед дежурит у руля.
Всё в памяти переберу сначала.
Друзей моих ведет ко мне земля.
Один мотор заводит на заставе,
Другой с утра пускает жернова.
А я?
А я молчать уже не вправе,
Порученные мне, горят слова.
– Пиши! – диктуют мне они. Сквозная
Летит строка.
– Пиши о нас! Труби!..
– Я не смогу!
– Ты сможешь!
– Слов не знаю.
– Я дам слова!
Ты только жизнь люби!