Матвей Овсиенко пал смертью храбрых 1 августа 1943 года на восточной окраине села Молдавановского…
Из похоронки
Я приехал туда, где на фронте убило отца,
Осмотрел все дворы в бастионе казацком
И бродил между хат от конца до конца –
Похоронка неправдою стала казаться.
Ослепительно солнце сияло в тот день,
От жары всё живое сомлело в истоме.
Раскалённым был каждый и дом, и плетень.
Тишина, будто кто-то и нынче здесь помер.
А вокруг по холмам виноград золотой
Зажигал полновесные спелые гронки*,
И струился в селе тот особый настой,
Когда грех говорить даже громко…
Я пристыженно, молча поднялся на холм,
Возложил гладиолусы у обелиска
И, не в силах сдержать удушающий ком,
Отошёл, и склонился в почтении низко.
Видел списки как будто в горячем дыму,
Отыскал среди прочих фамилию бати:
Почему-то особая почесть досталась ему –
В указании года рождения, дате…
Что ж, спасибо! Спасибо хотя бы на том!
День, когда он убит, я узнал в похоронке.
Вдруг ознобом ожгло меня в зное густом –
И шагнул я, попятился тихо в сторонку…
Вот и всё… Посетил. Попроведал. Узрел…
Почему ж ни одной, ни единой слезинки?
Ведь не бой тут прошёл, а расстрел!
Не сошлись тут враги в боевом поединке…
По восточной окраине батю в атаку вели,
В полный рост шёл с винтовкою на пулемёты,
Будто был богатырскою силой велик…
Или с ним, казаком, тут сводили все счёты?
Мне кричать бы, подняв до горы кулаки,
Но молчал я, сжимая сведённые скулы:
Спорить грех о былом с поднебесьем таким
В тишине этих сельских полуденных улиц.
Я ничей тут покой в этот день не смутил,
И протестом я мирную жизнь не нарушил.
Сын убитого воина, здесь на обратном пути
Я срывал, уходя из села, переспелые груши…
* То же, что грозди (диал.).