ВОСПОМИНАНЬЕ

Дядя-тётя Маруся… Воспоминанье
С этим именем странным приходит ко мне.
Очень ярко и крупно, как на экране,
Снова детство моё в той жестокой войне.

…Дядя-тётя Маруся – наш конюх больничный.
Галифе. Козья ножка торчит изо рта.
Ей старухи твердят: «Что смолишь? Неприлично!
Ты же баба, Маруся». – «А… Ни черта!»

Но старухи шипели: «О Боже Исусе!»,
Оглушённые свистом горячим кнута.
«Не поймёшь: то ль мужик, то ль ты баба, Маруся!»
А Маруся в ответ им: «А вам на черта?»

«Дядя-тётя Маруся!» – дразнились мы тоже,
Когда шла она мимо, к ночи усталая.
Мы стремились порой быть на взрослых похожими
Не со зла, а скорей от бездумья, пожалуй.

Но она не гневилась. А что ей, весёлой!
На ногах кнутовищем обмотки поправит,
В Новый год навезёт нам разлапистых ёлок,
Детвора – мигом в сани. И счастлив, кто правит!

Ей обязана я причащённостью к ветру,
Лихо рядом летящему с гривой коня.
А свалюсь – встать поможет: «Вот чёрт! Ну, не сетуй…»
Вновь поймает коня и подсадит меня.

Но однажды… Однажды в промёрзшей конюшне
Я нашла её, сжавшуюся в комок.
Было зябко. И хрупал соломой в кормушке
Отощавший за зиму усталый конёк.

Побелев и глаза свои чёрные сузив,
Она выла так страшно, пронзительно, тонко,
Что, опешив, я: «Дядя, – сказала, – Маруся…» –
И замолкла, увидев в руке похоронку.

О, как билась она головою о стенку!
Как тоскливо и горько сказала мне:
«Ах ты, чёрт! Станешь тут вот и дядей, девонька,
Коли все мужики полегли на войне».

…День Победы! Счастливее дня я не знаю.
Мы примчались на станцию в грузовике.
Здесь оркестр громыхал, пар над рельсами таял…
И смеялась, к щетине отцов приникая,
Детвора: нет войны – нет и места тоске!

И стояла в сторонке Маруся. Седая.
В тёмном платье. С кнутом в побелевшей руке.