БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

Рассказ фронтовика

Сорок третий. Ноябрьская ночь под Курском.
Над воронками стылый туман курится.
Немцы слышат шорох в окопе русском,
Наши слышат шёпот в траншее фрица.

Опалённый кустарник в горелых травах.
Рыжеватые взгорки в ночи огромны
И в тумане движутся, как вороны,
Разжиревшие тут, на полях кровавых.

Перестрелка ночная в туманах лога.
Но едва поутихло земли дрожанье,
Стук копыт приблизился издалёка
И прорезало темень глухую ржанье.

В эту полночь, освистанную металлом,
Заявилась откуда кобыла-белянка?
Ни узды, ни седла. Только в отсвете алом
Пламенела на белом кровавая лямка.

Голос лошади полнился мýкой земною,
Человечьим страданием, дикой отвагой.
Тень её, увеличенная луною,
Орошала окопы горячею влагой.

За собой оставляя кровавые тропы,
Кобылица светилась над грязью и прахом
И вставала во мраке как образ Европы,
Одичавшей, ослепшей и загнанной страхом.

Так корябали душу надрывные звуки,
Что стонали солдаты, привычные к бою,
И, желая унять лошадиные мýки,
Те и эти в беглянку стреляли порою.

Был у нас старшина – сын кубанских раздолий, –
Он извёлся совсем, дрожь наездника била,
Всё кусал свой кулак и не чувствовал боли:
«Отпусти, капитан: грех – страдает кобыла!»

...На рассвете упала. И, будто бы разом,
Потемнело недвижное белое тело.
Перемену приметил намётанным глазом
Старшина. И решился на трудное дело.

К мёртвой лошади он подобрался по балке,
Долгоногого, мокрого взял жеребёнка
И пронёс на руках по сожжённой «нейтралке»,
Как надежду на завтра, как свет, как ребёнка.

Я доныне не ведаю имени чуда,
С той загадкою, верно, и землю покину,
Но – молчали траншеи врага! И оттуда
Почему-то не грянуло выстрела в спину.

Перевод Я. Гольцмана