Отец белил и напевал:
«…Эй, баргузин, пошевеливай вал…»*
А мама ушла в магазин.
А я в этой песне не понимал,
кто такой Баргузин.
Я пошевеливал палкой в ведре,
задумывался над словцом.
Мальчишек ещё я не знал во дворе,
мне нравилось быть с отцом.
Отец откуда-то с потолка
кричал:
– Эгей, берегись! –
И стукали капли в газетный колпак
и в нос мой, задранный ввысь.
Отец протягивал кисть:
– Держи,
давай перекурим, брат!
А помнишь, как в этой комнате жил?
Забыл небось Ленинград? –
Немногое, что я помнил о нём,
мне злой вспоминалось зимой…
Ещё вспоминался мне метроном,
тревожный, грозный такой.
А в комнате гулко;
углы пусты;
настил довоенных газет…
Потом я с окна отдирал кресты,
докуда в одиннадцать лет
достать я сумел.
Я был рослый пацан.
Отец говорил мне – «брат».
О гулкая комната,
песня отца
и счастье, что – Ленинград!
* Слова из русского романса «Славное море – священный Байкал» на основе стихов сибирского поэта Д.П. Давыдова. Музыка безвестных заключённых с Нерчинских рудников, поэтому песня считается народной. Баргузи́н – северо-восточный ветер, дующий в средней части озера Байкал.