Семичев Евгений Николаевич

Отрывок из поэмы
I
«Скажите, как тут к Зимнему пройти мне?»
И первый встречный –
всех гостеприимней –
поговорит со мной не поленясь,
от собственной дороги отклонясь
в мою мечту о розах. Да, мечту.

Я улицу – как музыку прочту.

*
Про Летний сад
я не спрошу с утра.
Он врос корнями в ранний град Петра.
Густую тень,
что радует прохожих,
не обошьешь, не вывезешь в рогожах.
Живую суть всего его наряда
не заслонишь
от бешенства снаряда!
В блокаду здесь вот обрастали льдом
вода,
ведро,
дорога к дому, дом.
Игрушка в нем сосулькою была!
Что –
и тогда
не звякнула пила
и на большие царственные липы
не посягнули руки матерей?
«А вы ноктюрн сыграть могли бы…»*
На флейте мерзлых батарей?
Я не решусь
спросить про Летний сад.
Он осенял ветвями Ленинград.
Что он теперь?
Он – с облаками вровень?
А не пустырь –
с последней парой бревен?

*
Вот дом. Времен Екатерины дом.
Весь черный был. Пустой был, безголосый.
Опять при нем –
его кольцеволосый,
лепной,
как пасха белый,
купидон.
Дома опять обосновались твердо,
со стен их сняты скучные леса.
И все-таки,
что оспины с лица,
осколочные вмятины не стерты.
…Прямое попадание фугаски.
Не помогли ни кирпичи, ни краски.
Ни шторки, ни электроволоска…
осипшего бессильно голоска…
Растаял дом, раскроенный с виска.

…Смех слышу, говор, звяканье монет
и женский голос:
«…хлеба нам не надо?
Горячий хлеб, и очереди нет».

II
Подшитый солнцем – прятали в рогоже!
Война? Война. А может быть, подвох?
Уже горел наш западный порог!
На севере белели ночи всё же.

Сирены ждали с сомкнутыми ртами.
К утру смыкались невские мосты.
У Зимнего курчавились гуртами
сиреневые крупные кусты.

Ее в те дни ломать не запрещали.
Берите, сколько в силах унести!
И вы несли.
Кому-то.
На прощанье.
А может, и на вечное прощанье…
Урал далек;
прикажет: «Погости!»

Зайти домой, на миг мягкоголосый!
Оставив тут, в ночи, на полпути,
в безрукости, богиню из Милоса*,
с наброшенной холстиной на груди.
Готов покров для грёзовской простушки.
Над Рубенсом мешок пустой навис!
И руки вам проклевывали стружки,
фырчащие:
«Согнись! Еще согнись!»
И кровь из носа шла-таки,
а пальцы,
дрожмя дрожа, роняли молоток.
И ты, что дома вновь не отоспался,
богиню вел
почти под локоток.

Отдельно постук вспыхивал по залам
и сразу всё переполнял собой.
По лестничному мрамору сползал он
умереннее –
дробный, гробовой.
Он улицу гвоздил совсем помалу –
настойчивый, однообразный, ваш.
…Заткнула уши девушка,
сказала
растерянно:
«Хоронят Эрмитаж!»

…На солнце дня забылся ненароком…
Не растолкать. Не размыкает век.
В старинном кресле кожаном глубоком,
вольтеровском,
спит бледный человек,
ответственный за каждый миг аврала.

..А зря о нем болтали: «Нелюдим».
В бессмертье он потом вошел.
Солдатом.
Под городом серебряным своим.

И опустели так
за залом
зал…
Чтоб дым не ел,
огонь бы не лизал
листву деревьев, перья птиц залетных
на дерзостных невянущих полотнах!
Чтоб кожа рук,
что стала чистой бронзой,
не треснула в блокадный день морозный!
Чтоб розы мира
вовсе без пригляду
не оказались в черные часы,
когда горят бадаевские склады*
и оголились хлебные весы.

И сахар тоже.
Сахар по крупицу
сгорит,
уйдет,
посолодит землицу!
А мать,
беде не уступая в целом,
из почвы свой отцеживает мед,
свой грустный мед в застолье оскуделом.
И скорбный ротик соску сладко жмет.

Чуть горек он –
живой воды отстой…
Искусство,
ты –
подобно влаге той.

Неистребимым равное приманкам!
Тебя Седьмой симфонией зовут,
когда гробы, привязанные к санкам,
на Волково по городу ползут.

Перед грозящей Вечному растратой
закрылись
лики мраморные
статуй…
И в эшелон входила домовито
моя любимица Мадонна Литта*.

* Фраза из стихотворения В. Маяковского.

* Милос – греческий остров в Эгейском море, известный статуей Венеры
Милосской. Мраморная статуя Венеры Таврической находится в собрании
Государственного Эрмитажа (Санкт-Петебург), до этого украшала сад
Таврического дворца, откуда и название.

* «Мадонна Литта» – картина Леонардо да Винчи, находящаяся в Эрмитаже.