Под рукою – вода.
Под другою – вода.
И направо – беда,
И налево – беда.

Его убили на войне…
Он не откроет в избу двери,
Пришло известие жене
О том, что… А она не верит.

Та женщина от старости сутула,
перегорело сердце, как в огне.
А все ее жилье – кровать, два стула
и пожелтевший снимок на стене.

Нам было всего лишь по двадцать
Веселых мальчишеских лет,
Мы шли за Отчизну сражаться
Грозовой дорогой побед.

А старых солдат
С каждым годом всё меньше,
Как старых посёлков
И деревень...

Цепь событий не рвётся – всё помню, как было когда-то:
Август брёл по распадкам, скрипел под литовкой* вострец**.
Бабы сено косили… И вдруг увидали солдата –
И одна поспешила сказать, что вернулся отец…

Деревню нашу обошла война,
Не тронута фашистами она:
У нас остались целы хаты все,
Что редкость в среднерусской полосе.

Замерзая в окопе стылом,
Ты царапал письмо домой
И в каракулях торопливых
Сообщал: мы уходим в бой.

Опять сигнальная ракета
Жар-птицей взмыла в небосвод.
И снова вздрогнула планета.
И в ночь уходит разведвзвод.

Июль. Жара и пыль. И крик и стон.
Вот-вот накроет переправу канонада.
Плетутся старики, спешат обозы вброд.
Погонщик из реки не может выгнать стадо.

Рвал пожар войны когтями крыши,
Радовалась всяческая гнусь…
Калмычонок с Волги – Чёрный Миша –
Дрался за родную Беларусь.

Шагнёт под пули молодым.
Раненье. Плен. Концлагеря.
Домой воротится седым,
Всевышнего благодаря.

Под Ауце в раненой рани
Пошли в наступление мы,
Вступили в каленое пламя
Под всплески «катюш» среди тьмы.

Едва приподнимутся флаги
Над ровною гладью залива
И дрогнут в зеленых глубинах
Прожорливых рыб плавники,

Слёз не лей – бесполезные слёзы,
Хоть весна и войне – капут.
В небе ласковом – первые грозы
Громыхают и птицы поют.