В ту осень на лугу широком,
Там, где течет река Москва,
Поблекла у дорог до срока
Войной помятая трава.

В отцовских снах тяжёлых
Усиливался бред.
Он близких звал, которых
Давно на свете нет.

Я вернулся оттуда,
Из метели сырой,
Где ценили не удаль,
А выносливый строй.

Улыбнитесь ветеранам войны!
Улыбнитесь! – среди них и мой отец,
призван он (танкист Великой, боец)
и сегодня встать под смертные огни,
но сегодня призван в суд как истец!

Двадцать лет стоял на пьедестале,
А потом пошёл вдруг старшина
Поглядеть, какие люди стали,
Как живут родные и жена.

Тревожна душа моя,
И грустно поет она
О милом, хорошем, родном…
И как-то тревожно мне,

Я особо чувствителен к ожиданиям,
к ожидающим, ждущим, надеющимся,
потому-то снится мне ангел страдания
над окопами, бомбоубежищами.

Без отдачи, процентов, доплат
Труд мужской занимала
У вчерашних усталых солдат.
Разве фронта им мало?

Не только в песне или сказке –
Я в жизни слыхивал стократ,
Как о солдате с тихой лаской:
– Солдатик! – бабы говорят.

Ветром взвихренные листья
Пролетают, словно лица,
И кленовый Моген-Довид*
Прилипает на асфальт.

Случайно в мемуарах генерала
Прочел и вздрогнул: «Зайцева гора»!
Ведь наша часть ее атаковала…
Всё вспомнил я. Всё было как вчера…

Алели флаги маково
Девятого мая.
Старушка пьяно плакала,
Слёз не утирая.

Память о войне во мне осталась,
И ничем её не отскрести.
Всё при мне, что в детстве мне досталось
Перевидеть и перенести.

Распаханы траншеи и окопы,
А под горой, почти что невредим,
Бетонный ДОТ
смирившимся циклопом...

Как, память сердца, ты упряма!
И возвращаются бои,
И шепчут исступленно: «Мама…» –
В санбатах сверстники мои.