– Кто этот дядя в гимнастёрке? –
У мамы спрашивала я. –
Быть может, это Вася Тёркин
С портрета смотрит на меня…

Мы за церквушкой деревенскою,
У тихой рощи на краю
Хороним Лельку Воскресенскую,
Погибшую в ночном бою.

Моего двоюродного брата
бомбою убило
в час налёта
в кузове машины,

Я очень люблю картошку.
Картошку жёлтую,
Картошку красную,
Картошку чёрную, из костра…

Мы не слышали взрывов снарядов,
Нам о смерти здесь пули не пели,
Но война проходила рядом
Сквозь простреленные шинели.

Пожухлая крапива у плетней.
Траншеей перерезан палисадник.
А ветер кутает меня плотней
в отцовский довоенный ватник.

Погиб в далекой Венгрии друг Колька.
Осталась фотокарточка – и только.
Упал, роняя верную винтовку,
И не вернулся в домик на Чижовку.

Спелым ветром налилась калина,
Ягода остыла на весу.
Мать, в дорогу провожая сына,
От него не прятала слезу.

Тосковать, вспоминая Неву,
На болотах, где «Мох соколиный».
Жить песчинкой надежды единой,
Что я снова тебя обниму.

Послевоенное село,
Где Ламочка-река струится, –
Оно мне дорого зело,
Понеже в нём пришлось родиться.

К полосе прифронтовой
Поезд вышел с полустанка.
На вагоне часовой:
Это девушка-мокшанка.

Победа! нет торжественнее слова.
А разобраться если в нём, тогда
Поймеёшь ты, как томительно-сурова
В нем сникшей тенью старая беда.

Песни буйные горланя,
Немцы шли, орали: «Хох!»
А теперь язык к гортани
У захватчиков присох.

Был женщине под утро сон...
А снилось ей, что по дороге
Идёт солдат в шинели строгой,
И вот уж у деревни он...

Разрывы грузно взвизгнули с обидой.
За танком танк в степи гремит, пыля.
Начался бой… Храни нас и не выдай,
Родная опаленная земля!