Закат, как кровь, размазан по стеклу.
Синеет снег. А ветер сатанеет.
Оклад иконы чуть блестит в углу.
Ещё немного – и совсем стемнеет.

Телом пикировщика пропорот
В синь тугую крашеный восход.
Сыпанул фугасные на город
По-пиратски черный самолет.

Присмирело море Баренца,
Ночь над берегом тиха.
За скалой в сторонке варится
Краснофлотская уха.

Мы все покинем и леса, и пашни.
Таков у смертных на земле удел.
Лишь одного – быть без вести пропавшим
Я на войне остаться б не хотел.

Она ему говорит: – Не забудь кашне.
Ветер сегодня на улице, горло застудишь.
Ну, ступай, голубчик, темнеет в окне.
Да не хлопай дверью! – внука разбудишь.
А! – забыла – в аптеку ещё зайди.

На фотографии отца
Тех, довоенных лет –
Уже дыхание свинца,
Уже победы свет.

Июнь, берущий в оборот.
Благословение на фронт:
– Какая ни случись беда –
Ты только с Богом будь всегда.

Не то что водку – лет до двадцати
мы ничего не пили крепче чая.
Всей жизни путь, казалось, впереди –
и шли мы вдаль, его не замечая.

Я не учился ползать и стрелять.
Земля воззвала – и оставил парту.
В военкомате старенькая мать
То на меня смотрела, то на карту.

Вокзал и перрон,
И понурые хаты.
С войны в эшелонах
Домой возвращались солдаты.

На полотне на миг короткий
Война нежданно ожила…
Шла шляхом маршевая рота,
К передовой не в ногу шла.

Сладко мне пожилось-попилось,
голытьбе, продолжателю рода,
на железной земле поспалось
под присмотром большого народа!

Прошла война, ушла за поворот,
В чехлах стоят гвардейские знамёна.
И жизнь, и время движутся вперёд,
Отстали только двадцать миллионов…

«Командира убило утром
и нелепо, на первый взгляд:
люк открыл на одну минуту –
и шальной подгадал снаряд.

Дома помнят – останешься жив.
Невеселое утешенье.
Вот, над нами чуть покружив,
«Мессершмит» пошел на сниженье.