Сыновья сгорели в танке
В сорок третьем во году.
Их маманя, баба Таня,
Жизнь ведёт, как борозду,

А как мы фронту помогали?
Что тут ответить? Мы пахали.
А кто поменьше, те пололи
В сибирском ли, в узбекском поле.

Слепые подходят и трогают баки,
кружки
с пыльной мглой.
Облака – бродячие собаки –
бегут
над землёй.

Над памятью не мыслю издеваться
И суесловных виршей не плету:
Припомнилась мне «форма № 20» –
Проверка наших тел на чистоту.

Я помню, как участвовал в войне –
Писал бойцу, неведомому мне.
Молчал работой занятый барак,
В бараке печка освещала мрак.

Мы знали: скоро.
Но, как ни мерьте,
внезапно горе…
Не верю смерти!

Он сошёл на тихом полустанке
И вернулся в прошлое – туда,
Где стонали раненые танки
И ржавела мёртвая вода.

Из окруженья вышел я один…
Один за всех, пропавших в окруженье,
Я продолжал безумное движенье –
Назад, к востоку...

Был хлеб с полынью пополам
И со слезами вместо соли.
Родимый край, ты знаешь сам
Про детство зимнее, босое.

Наш просёлок бойцы-пешеходы
Утоптали за горькие годы.
Шли туда, где орудий раскаты,
По нему в сорок первом солдаты.

Я – тыловая крыса.
«Люди – они на фронте,
а этот – в своей постели
спит со своей женой…»

Взмахнул сапер сигнальным флагом –
Шагай, пехота, не пыли!..–
За взводом взвод тяжелым шагом
Мы в город медленно вошли.

Сорок шестой, послепобедный,
Бедой войны пропахший год.
А под халатом мамы бедной
Уже выпячивал живот.

Он из стакана воду пил.
Не потому, что не любил
Весенних струй игру живую.
Не потому, что страсть земную...

Низкое небо.
Подводы.
Ночь.
Непокой.