Мальчишки сельские всё ждали чуда
И перемен. Мальчишкам повезло:
К исходу дня неведомо откуда
Военные приехали в село.

Прости меня, мама,
но жизнь была – тайной…
Свободным я стал
только с милой Украйной!

Валились лошади без силы,
И снег их трупы заносил,
Барахтались автомобили,
Буксуя из последних сил,

Идем. Осталось нас немного,
У многих посохи в руках,
Из огнеметного былого
Я связь тяну строкой стиха.

Солдаты остаются на войне.
Помимо воли.
Памятливым сердцем.
И никуда от этого не деться...

Как будто раны затянув живые,
Кирпич ложится в брешь, за рядом ряд.
«Окрашено», – я прочитал впервые
На той стене, куда попал снаряд.

Мы прятали его в ладонях темных штор,
В машинах свет тлел тускло, как янтарь.
Но он был независим, он был горд
И требовал свободы, как бунтарь.

От копоти всё небо серо.
Сраженьем воздух потрясён.
Крутые плечи офицера,
Осколком порванный погон.

Будет – нет ли конец нашим бедам?
До чего ж ты, зима, холодна!
Собирается мама за сеном.
Ну куда же ты, мама, одна?

Словно угли – первые мозоли.
Так и жгут они, раскровенясь.
Дважды перекопанное поле
Перекапываем в третий раз.

Мы в те дни поднимались болезненно-рано;
Подходили к окну… отходили, сердясь.
Над пустыми полями бродили туманы,
На дорогах рыжела заклеклая грязь.

Уходили, плакали и пели,
По просёлкам тяжело пыля...
А над нами «мессеры» висели,
А под нами – ходуном земля.

Только вспомню – перед глазами:
Жар с утра, не укрыться в теньке,
Мы вышагиваем с граблями
К не остывшей за ночь реке.

В землянке (кроме тех, кто на посту)
Взвод на ночлег расположился. Горький
Табачный дым уходит в темноту,
И терпким потом пахнут гимнастерки.

Как холодно на перекрёстках!
В подъезде дуют сквозняки,
в пролёты сыплется извёстка,
в пролёты жизни и реки...