Ты хоть что про режим говори,
Но порой не поешь за делами.
Лезу в шкаф поискать сухари –
Словно в детство вернулся я к маме.

По заснеженным доскам топая,
лейтенанты танцуют русскую.
Завтра ждёт их судьба окопная,
скоро вслед им помашут ручкою...

Где она, эта грань – граница,
Переход от светлого в грустное?
Фотография. Лица, лица…
Вот и ты, наша Пашенька Усова.

В простых квартирах умирают коммунисты.
Не в битве века – от болезней вековых.
Обои вытерты. Простынки в меру чисты.
Внук заглянул, и – звон раздался и затих…

Ночь накрыла всю землю орлиным крылом,
Отступила она перед Вечным огнем,
У огня тополя часовыми стоят,
В честь тебя он горит, неизвестный солдат.

Легла на горы мгла глухая.
На берег густо тень легла.
Как чуткий зверь, из-за Дуная
На мягких лапах ночь пришла.

В разведку мы играли
За школой дотемна…
В тот день ещё не знали,
Что к нам пришла война.

Безбрежное мерцанье синих звезд
Над тихою горою, над водою.
Мне в этой жизни трудной довелось
Прийти домой пораненным из боя.

Победный год. Сентябрь. Перрон.
За стрелкой дембель-эшелон.
От ожиданья – крови звон
Стоит в висках стеклянных.

Итог последних дней таков:
Таскал я «утки»
Из-под «тяжёлых» мужиков
И слушал шутки...

Пахло пылью, шлачным перегаром,
Ржавчиной военных дней, когда
Я, окутан паровозным паром,
С жадностью глядел на поезда.

Обняв руками голову, порою,
Часами погружаясь в море дум,
Тебя я вспоминаю… Валит снег,
В окно стучится сумасшедший ветер…

Солдатам пришлись по душе губные гармошки,
и независимо от музыкального слуха –
абсолютен он
или медведь наступил на ухо...

По-солдатски, без лишних слов,
Она в слово моё поверила.
Я не рвал для неё васильков,
Не царапал имён на дереве.

Первый дед мой, Давид Самуилович Курузбавер,
И второй дед, Василий Иванович Лукощук, –
Вам, кто мир – словно Дженнер* – от оспы тевтонской избавил,
Посвящает стихи недостойный и беглый ваш внук!