Щенят собрал хозяин неторопко
И так же неторопко утопил…
Достал бутыль, ладонью вышиб пробку,
Позвал к столу...

В трамвае раскатисто-громко
Сутулились в тесном ряду
Старуха с дитём и котомкой –
Чужие, видать, в городу.

Опасность повисла в эфире –
Слепой и убийственный груз.
В бесплодных мечтаньях о мире
Позорно молчание муз.

Винтовка, скатка, пять гранат.
Гремит походный шаг.
За нами город Ленинград,
Наш дом и наш очаг!

Лет пятьдесят или поболе,
в какой-то юбилейный год
воздвигнут по народной воле
солдат.

Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет война.

Мой дед, известный миру плотник,
Был скуп на слово и на жест.
Пропахший стружками и потом,
Он инструмент держал, как жезл.

Сигнал тревоги
над страной.
Подкрался враг,
Как вор ночной.

Поют порой легко и голосисто,
поют с надрывной грустью иногда.
Но как поют горевшие танкисты,
не дай вам бог услышать никогда…

Кричала маневровая «кукушка»,
Гудел вокзал. Скрипели тормоза.
Коней вводили в красные теплушки.
А у коней печальные глаза.

Всю войну и четверть века после
Сына в отчий дом ждала она.
Солнце светит, ливень ли, мороз ли –
Всё не отходила от окна.

В сорок пятом
Сапожнику трудно жилось.
Много в доме голодных
И мало работы...

Холодно на Пулковских высотах.
Неуютно.
Видимости нет.
Не при деле надолбы и дзоты
Сорок лет.

Все четыре года убивал
Землю
И не мог убить металл,
Все четыре года, всю войну...

Желтый барак был набит битком,
В нем время ползло, как вошь.
И каждый жаждал начать разговор,
Но близкого как найдешь?