Не пронзает вой железной птицы,
Он уже не помнит лиц врага,
Только вот всё чаще стала сниться
За Днепром зарытая нога.

Я возвращаюсь всякий раз туда –
В окопный быт, в обугленные дали,
Где мы не так уж много и познали,
Но без чего не вышли бы сюда.

Прошел войну и назван ветераном,
И грудь узка для боевых наград.
А вот по-настоящему не ранен…
Но разве я, ребята, виноват?!

Меня будят в ночи эшелоны.
Я бродил по вокзалам голодным.
В сорок третьем,
в солдатских теплушках,
Я впервые узнал об игрушках.

Нет, песни наших бабушек не спеты.
В круг собрались в двухтысячном году.
И пел им ветеран свои куплеты,
Но не о том, как побывал в аду.

Я сидела скучала, книжку листала вяло.
Через форточку лился в комнату детский плач.
А по радио дикторша объявляла,
Как простую программу радиопередач...

Лежал солдат в тиши поляны,
В траве, нагретой добела.
По рукаву из свежей раны
Кровь, чуть пульсируя, текла.

Танки в атаку проносятся мимо:
Скрип! Дрожь! Твердь!
Душу солдата корёжит незримо:
Крик, страх, смерть!

В пору военных разрух
С хлебом в стране было туго.
Не выпускала из рук
Ты ни винтовки, ни плуга.

В лихие, горькие минуты
Всплывают в памяти моей
Ночная печь, ведро с мазутом
И стайка белых голубей...

Женщина, дед и подросток
Тянут с натугою плуг…
Всё объясняется просто:
В России – военный недуг.

Над волжской дедовской сторонкой
Вновь журавлиный тянет клин…
Лист пожелтевший с датой громкой,
И сверху четкое: «Берлин».

Осталось наше поколенье
без женихов и без мужей.
И снова книга на коленях,
а за окном –

Гигантский плуг войны с натугой
Корежил степь. Шел год второй.
Рванулся летом немец к югу,
Ударил танковой волной.

Ни встать, ни двинуться – такой кругом огонь!
Винтовку стиснула горячая ладонь.
Вот так лежали мы. А в сизой мгле, вдали,
Над фронтом пролетали журавли.