Вспоминается наступленье:
гром орудий, в дыму небосвод.
Зимний день боевого крещенья,
мой родной атакующий взвод.

Второй этаж…
Беззвучный крик:
«Держись!»
Я подымаюсь в стынущее небо,

Тётя Луша! Рыжая Лукерья.
Двадцать лет валька* тяжёлый стук,
Мыльной пены дымчатые перья
Облетают с покрасневших рук.

Наш Ленинград в знамёнах и плакатах,
И музыка плывёт над мостовой.
Дай руку, друг, и в день победной даты
Пойдём бродить по городу с тобой.

Высокий дом
врастает в землю.
Он углом кренится,
снизу мхом оброс.

Ясноглазая тёмная ночь,
Если можешь, ты мне помоги!
Мне невмочь, понимаешь, невмочь
Одинокие слышать шаги.

Москва. Концерт. Актриса в черном платье
двадцатый раз выходит на поклон.
И зал влюблен, как сорок тысяч братьев,
и я один сильней, чем зал, влюблен.

Как нереально то, что до войны:
Кудрявый мальчик в чистенькой матроске,
На синем гюйсе* – белые полоски.
Рот приоткрыт. Глаза удивлены.

Под утро всполохи зари –
Мне будто взрывы…
Я у двоюродной сестры
Смотрю архивы.

Его вручил мне политрук
В землянке у Великих Лук.
Он ничего мне не сказал,
Он только глянул мне в глаза,

Посмотри, как проходит пехота, –
Сквозь улыбки, сквозь море цветов…
А на лицах застыла забота
Четырёх рукопашных годов.

Я нынче страшным расстояньем
От мирной жизни отдален,
И вспомнить я не в состоянье
Театра свет, ряды колонн

Под калибры, прицельно бьющие,
Стали маменькины сынки.
Некурящие и непьющие,
Не любившие по-мужски.

Вековуха, как известно,
Это если ты одна,
Если в двадцать – не невеста,
Если в тридцать – не жена...