Как мне враги ни «помогали»,
Я все-таки еще дышу.
А то, что фронтовых регалий
На штатском платье не ношу, –

Были куплены кольца,
Ведь не ждали беду…
Он ушёл добровольцем
В сорок первом году...

Полыхает калина в леваде,
И над степью алеет заря.
Вот и снова пора листопада
Улетает птенцом сентября.

Не раз ей душу больно трогали –
Мол, кто так маяться велит?
Мол, от такого проку много ли –
Чего он стоит – инвалид!

Гладок лоб. В петлице – «шпала».
Жизни ясен круг…
Что ж ты смотришь так устало,
Старший политрук?

Земля – не только шепот ночи,
Стволы берез, шагнувших вдаль,
Где запах трав гортань щекочет.
Она – любовь моя, печаль.

Мечтаю я, как после ледохода
Пройдёт весёлый, тёплый майский дождь,
И я приду на пристань к пароходу,
С которого по трапу ты сойдёшь.

Весь под ногами шар земной.
Живу. Дышу. Пою.
Но в памяти всегда со мной
погибшие в бою.

В черный цвет покрасили шинель,
Сшили мне пальто на много лет…
Так заштуковали, где шрапнель
Полу мне проела, следа нет.

Дожди, дожди – не дай, не приведи!
Шинельное сукно казенного покроя,
Все лето – перебежками – дожди,
В иные дни по двое и по трое.

Говорит немецкий гад:
– Нет страшнее местности,
Чем советский Ленинград
И его окрестности.

Всего, что пережить в плену пришлось,
Не уместить и в десяти поэмах,
Мне самому не верится порой,
Что в лагере тифозном жив остался.

Когда подолгу почтальонка Маня
Не навещала нашего крыльца,
Мать ставила к окну: – Зови отца,
Зови, сынок: «Иди домой, па-па-ня!»

Лист из ученической тетради
Сложен треугольником простым –
Так являлись письма о солдате
В дом к его любимым и родным.

Когда встречаю ветерана,
То в блеске праздничного дня
Я чувствую, как ноют раны
У молодого, у меня.