Эти слёзы надо понимать!
Я в пивной с названьем «Бабьи слёзы».
Тут услышишь про такую мать,
Что по коже побегут морозы.

Два дня орудийной пальбой
Шатает всю землю под нами.
Два дня и две ночи без сна.
Поверишь, нам вечности мало!

В дни, когда не думали о войнах
И лишь музыка была в чести,
Тщились две соперницы достойных
Мастерством друг друга превзойти.

Вас, пропылённых на марше, я вижу и ныне –
Потных, жарой утомлённых, но с песней негрустной.
Вас, что дошли от Москвы и от волжской твердыни
До пепелища сплошного земли белорусской.

Немецкими танками смяты посевы,
Свинцовая хлещет пурга.
Но грозное пламя народного гнева
Бушует в тылу у врага.

Ну и клоунада – нету сил!
Стал я обезьяной дрессированной,
Чтоб эрзац-подштанники носил
Из бумаги мелкогофрированной.

Октябрь. И, ночью нарастая,
Совсем не летняя, не та,
Ползет осенняя, густая,
Обманчивая темнота.

Значит, год сорок девятый.
На дворе двадцатый век.
Мы слепые, как котята,
Сладко чмокаем во сне.

У братских у могил
Тревожней сердца стуки,
И никаких нет сил
Забыть здесь о разлуке...

Пойми: я старше пропылённого
Складского здания вокзального,
Проржавленного, отдалённого,
Оплавленного и опального.

Полуторки гремели по России.
И мимо нас, летя во весь опор,
Они такие песни проносили,
Что мы поём те песни до сих пор.

Совсем недавно в мастерской протезной
Примеривал я свой протез железный
Среди таких же, как и я, солдат,
Которым далеко за шестьдесят.

Скупа Земля на лавры и бессмертье,
Но знаю я, что на века вперед
Она в своей истории отметит
Неповторимый сорок пятый год.

Земля моя, не говори,
какой ты завтра ждешь зари,
когда в твоем березняке
тихонько свистнут снегири.

Незаменимый отцовский пиджак.
В нём, засучив рукава,
Сено грузила мать на чердак,
Ловко пилила дрова.