Шипром,
табаком,
сапожным кремом
Ветер детства дальнего пропах.

И будни как праздники были.
Заводы – гудками будили.
И мальчики нашей страны
В отцовых пилотках ходили

Были это всё живые люди.
Отойти не пожелав назад,
В новеньких шинелях у орудий
Мужики побитые лежат.

Почему-то я люблю автоматы.
Почему-то я люблю пулемёты.
Я люблю, когда наши солдаты
Подрывают немецкие дзоты.

Нам, правого фланга солдатам,
В краю, где апрель – что январь,
По-своему выпало даты
В единый вписать календарь.

– Вы куда плывёте, дядя Сеня?
– Спи, малыш, идём на юго-север,
В самую чудесную страну.
– Разве в мире есть такие страны?

Когда, прошедший всю войну,
Седой, глазами молодыми
Он молча взглянет на жену
И медленно бокал поднимет,

Очередь длинна.
Стою с другими.
Только б до весов добраться мне б.
На тарелке лёгонькие гири...

Почему же глаза твои настежь открыты
И всмотреться не могут в посмертную тьму?
Почему на земле мертвецы не зарыты,
Не отпеты? Скажи: почему, почему?

В этом угрюмом лесу
Солнце не выпьет росу.
Дрогнет осколок войны,
Тронет покой тишины.

Опять звучит сигнал ночной тревоги.
Орудья бьют, – как видно, до утра.
И за рокадой*, вдоль ничьей дороги,
Пылают, словно свечи, хутора.

Словно угли – первые мозоли.
Так и жгут они, раскровенясь.
Дважды перекопанное поле
Перекапываем в третий раз.

Майский день. Ветер. Солнце в зените.
В ароматах черёмухи сад.
Шепчет тощий старик: «Извините,
Что я стар и курю самосад.

Эхо лaй разнесло по тоням*,
Пули свистнули им вдогон.
Но осталась ни с чем погоня,
Оборвав сумасшедший гон.

Это было в Брестской области
В год, когда сердца людей,
Будто бы у края пропасти,
Колотились тяжелей.