Святой Георгий собирает рать,
И в небеса уходят ветераны.
Они и там, коль дан приказ «Стоять!»,
Отчизну защищать не перестанут.

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!..»
Конечный вывод гётевской строки:
тот век на свете прожил не напрасно,
кто строил мир и счастье для других.

А память то вдали, то очень близко
Вдруг просвистит осколком тишины…
Стоят в сибирских сёлах обелиски –
Заочные свидетели войны.

Камни выли, злые от веселья.
Дядька сыпал: «Жив курилка, жив».
Словно бык на выгоне весеннем,
Пар ревел, потёмки оглушив.

Бывшая улица Герцена,
Бывшая улица Гоголя,
Бывшая улица Сердцева,
Бывшая улица Богова?

О них ещё думают как о живых
Печальные матери в дальней Сибири,
Но спят они крепко средь сосен густых
В суглинке тяжёлом у Свири.

Зашумит тайга, урманы,
Затрещит мороз.
Ели спрячутся в тумане…
Кто тебя принес?

Тишина в Кёнигсберге,
Первый раз тишина...
Чёрной Преголи берег
Отмывает волна.

Ни лагерей, ни пули не отведав,
но в поредевшем не чужой строю,
на дорогих развалинах победы
я за отца навытяжку стою.

Дорога, родная дорога,
Покой и дремоту гоня,
Как хмель из кавказского рога,
Ты медленно входишь в меня

– Почтальонка, почтальонка,
Тяжела ль тебе сума?
– Тяжела моя сума.
Всё газеты да газеты...

Ордена и медали начищены с вечера.
Две звезды – две кровиночки алые светятся.
Он идёт на парад, трудно дышит, заметно прихрамывает.

Тогда на Сельмаше, в бараке,
В семнадцать неполных годков
Я спал после уличной драки,
Я спал и не слышал гудков.

Ещё ты ползёшь по сумётам**,
Но считана, считана жизнь…
Фельдфебель***, припав к пулемёту,
Минуты твои сторожит.

Ветер притаился следопытом –
Так легко секреты разузнать…
Я не меньше ветра любопытен:
– Как вам удавалось выживать?..