По выходным, когда его просили,
Хоть старым был и за день уставал,
Колхозный кучер, Ващенко Василий,
Военные иконы рисовал.

Тишина на почерневшем склоне,
Гарью занесенная броня.
В танковом тяжелом шлемофоне
Паренек, похожий на меня.

Нет праздничной окраски у войны –
Ее глаза огнем опалены,
Ее поля свинцом напоены,
От крови реки все ее – красны.

Бабке Наталке не снятся счастливые сны,
Бабка Наталка доныне ждёт мужа с войны.
Смейтесь, кому эту женщину вовсе не жалко, –
Светлую, добрую, верную бабку Наталку.

Суровое военное житьё.
И столько в нём традиций, сколько прозы…
И перед боем чистое бельё
Солдатам выдавалось из обоза.

Еще по ветру сажа пролетала,
И тлела неостывшая зола.
Лежали груды мертвого металла
У черного сожженного села.

Сегодня песню новую
Я слышу поутру,
Веселую, бедовую,
С такой уж не умру.

Вижу: падает брат.
Поднимаюсь со связкой гранат.
Глазомер –
Тут не надо прицела.

Для Петровича – угол красный,
Самый полный стакан вина.
Ведь известно, какой же праздник
Без лихого говоруна!

В сосняке, возле старой воронки
С дождевою прозрачной водой
Я нашёл самолёта обломки –
Штурмовик с обгоревшей звездой.

Догорает город Невель.
Всё как будто бы вчера…
В задымлённом сизом небе
Хищно кружат «мессера».

Рассвет приходит бел и свят –
шеренгою наклонной
проходят будто на парад
седые почтальоны...

Ты ждешь, Лизавета,
От друга привета,
Ты не спишь до рассвета,
Все грустишь обо мне.

Обелиски густы на селе.
Край пронзили собой обелиски.
В дождевой и проржавленной мгле
Растворяются длинные списки.

Все ищут правду о войне,
А правда горькая живая
Давным-давно тебе и мне,
Как рана сердцу ножевая.