Уже не первый раз на Родину моюКичливый алчный враг упорно посягает,Но неминуемо в чужом краюОн гибельный конец бесславно обретает.
Читать
Тебя, не дошедшего до Берлина,Сраженного в зимнем бою под Молвотицей*,Весной обложила размякшая глинаВ лесу, где апрель оступился болотистый.
Я о войне не заикался,Почти ни слова не сказал,Какое горькое лекарствоМне, ошеломленному каской,Армейский доктор прописал.
Друг, прости этих строк торопливых тоску:Я иначе писать не могу.Это хриплым и трудным дыханьем войныБыли песни мои рождены.
Он лежит в многолюдной палате.Каждый день прихожу я к нему.Каждый день в лихорадочном взглядеВижу что-то. А что – не пойму.
Посредине двадцатого века,После самой кровавой войны,Я родился в семье человека,Разделившего участь страны.
Мы предчувствовали полыханьеэтого трагического дня.Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.Родина! Возьми их у меня!
В далекий Саратов, на русскую Волгу,Подруге ль, невесте – не все ли равно,Лишь шло бы скорее, лишь шло бы недолгоОт летчика девушке это письмо.
Он убит в боях за СевастопольАвгустовским днёмВ сорок втором,И на дне пустынного окопаБыл он похоронен под огнём.
Просторная, как русская душа,Печь русская – мой заповедник детства,Где я внимала сказкам, не дыша…Печь русская – от всех напастей средство!
Мне от тебя ничего не надо.Ты существуешь – уже награда.В хрупкой скорлупке воображеньяВижу земли моей напряженье.
Торчат одни обугленные печиНа разоренной улице моей,А ты ушел, добро взвалив на плечи,Дорогой мародерскою своей.
Фото увидали мы в музее:в люке танка боевой комбриг.Полчаса стояли и глазели –неужели это наш старик?
Огневеющих точекНеуёмно мельканьеТам, на небе, в его черноте.Хоть бы малый кусочек
Где избы, где сараи, где овины?Нет ничего… Лишь печь, кляня судьбу,Среди бугристой выжженной равниныСтоит, как шею, вытянув трубу.
От ветра яблони знобило,И дождь нахлёстывал всерьёз.Но сколько ж в день тот майский былоИ бабьей радости, и слёз!
Кажется, в жизни моей несвятойТолько и есть что в наследство для сына –Клавишей битых разболтанный строй,Знавшее виды моё пианино.
Жизнь состояла из отрезков.И был в одном из нихПиджак,Что в дни войны в родном СмоленскеМне отдала вдова за так.
На поле бранном пали мужики.От мужиков остались пиджаки.Их вдовы на еду не променяли,Хозяев новых к ним не примеряли.
В бесстрашном сорок четвертом,Когда мы летели вперед,И где-то на разворотеС сиденья тебя сорвет
Был тот заветный час, когдаЗениток отгремели громы,Хлестала гневная водаВ края десантного парома.
Сроднили нас друг с другом беды,И жалко было мне до слёзДрузей, которым в День ПобедыНикто пилотки не привёз.
– Ешь, папаня. Ешь, кому сказала!Вон ещё полчугуна яиц.Всё авось своё, а не с базара.Всё равно сожрёт проклятый фриц.
Бывало: нароем картошки(у каждой семьи огород),наполним карманы,положим за пазуху и – на завод.
Фиолетовым школьным перомОн строчит и строчит похоронки(И не вырубить их топором,И у вдов не глаза, а воронки).
И зачем эта цепкая памятьСвои корни пустила во мне?Я стою над живыми цветами –А они говорят о войне…
Не смерть страшна. Тоска – страшнее…И, взяв из пирамиды ППШа,уйдёшь в глухой конец траншеии, стиснув зубы, не спеша,
Они приходят и сюда, на край земли,Где сказочным сияньем небо щедро,Где ночь без края, где снега и ветрыНадолго все дороги замели.
– Эти вот – от Миши,Эти вот – от Толика!..Фронтовые письма,Пачка треугольников.
Мама писем ждалаОт отца с войны –Четыре тяжёлых года,Четыре весны.
Каждую неделю издалёкаПриходили письма капитану.Девушка подписывала строкиСамым светлым именем – Светлана.
Над нами колючие ветры плясали.Нас долго озябшие руки писали,Урывками, вместо недолгого сна,Когда суховато дробилось кресало
С фронта письма,письма,письма…Часто в них одно – «…убит…»...
Вот в этот час, мой друг, вот в этот самый,Когда знакомыми тебе лесамиЯ на рудник иду тропою новой,У вас на западе, быть может, снова
Все стихи, Книга 1, Год не указан
Все стихи, Книга 2, 1945
Все стихи, Книга 3, Год не указан