Кинохроника. Сталинград.На экране – кромешный ад.Замер в ярости сельский клуб,Как спрессованной боли куб.
Читать
А старых солдатС каждым годом всё меньше,Как старых посёлковИ деревень...
Бабке Наталке не снятся счастливые сны,Бабка Наталка доныне ждёт мужа с войны.Смейтесь, кому эту женщину вовсе не жалко, –Светлую, добрую, верную бабку Наталку.
В Америку съездить бы, что ли?Давно я хотел побывать.Но держит ведь русское поле,Ругает обиженно мать.
Засверкало росы ожерелье,Загляделись цветы в высоту,Где на зорьке рассыпался трельюЗвонкий жаворонок на лету.
Не дома, а черепа здесь,И безгубы, и безглазы, и безносы;Ведь в жилых домах, как золото, сверкаютИ уста дверей, и очи окон
На кручах, в парках, у вокзалов…Железом, кровью и золойСудьбина намертво связалаСолдат с родимою землёй.
Что было там, под Киевом,под Киевом,под Киевом,в июле сорок первого,на выжженных полях?
Да, наше время слишком отдалённоОт тех времён, когда военкомат,Спеша, отправил в недра медальонаВсё, чем до самой смерти жил солдат.
Ах, война!.. Но эти прожитые годыНе оставили на памяти следа…Лишь походы, лишь походы, лишь походы –Необорванная вечная страда.
На ходу мы на танки лезли,Хоть умри от страха, а лезь.Так лечили нас от болезниПод названием «танкобоязнь».
Тогда, в апреле сорок первого,Весна крутой взяла разбег.Не видел город неба серого –Но в майский праздник выпал снег.
Стрела на перекрестке – «Гутенштадт».«Хороший город», – переводит кто-то.«Хороший?» – «Вот как!» – Головни чадят.Горят в ночи жилища гордых готов.
«…А я кормила партизан.Они хитро́ стучали: в крышу.(Иначе, выхватив наган,Придёт немчина, всё услышит.)...
У нянечки работы вдосталь,И, благодарны за уход,Ей раненые скажут попросту:– Пускай мальчонка к нам зайдёт.
Где избы, где сараи, где овины?Нет ничего… Лишь печь, кляня судьбу,Среди бугристой выжженной равниныСтоит, как шею, вытянув трубу.
От ветра яблони знобило,И дождь нахлёстывал всерьёз.Но сколько ж в день тот майский былоИ бабьей радости, и слёз!
Кажется, в жизни моей несвятойТолько и есть что в наследство для сына –Клавишей битых разболтанный строй,Знавшее виды моё пианино.
Жизнь состояла из отрезков.И был в одном из нихПиджак,Что в дни войны в родном СмоленскеМне отдала вдова за так.
На поле бранном пали мужики.От мужиков остались пиджаки.Их вдовы на еду не променяли,Хозяев новых к ним не примеряли.
В бесстрашном сорок четвертом,Когда мы летели вперед,И где-то на разворотеС сиденья тебя сорвет
Был тот заветный час, когдаЗениток отгремели громы,Хлестала гневная водаВ края десантного парома.
Сроднили нас друг с другом беды,И жалко было мне до слёзДрузей, которым в День ПобедыНикто пилотки не привёз.
– Ешь, папаня. Ешь, кому сказала!Вон ещё полчугуна яиц.Всё авось своё, а не с базара.Всё равно сожрёт проклятый фриц.
Бывало: нароем картошки(у каждой семьи огород),наполним карманы,положим за пазуху и – на завод.
Фиолетовым школьным перомОн строчит и строчит похоронки(И не вырубить их топором,И у вдов не глаза, а воронки).
И зачем эта цепкая памятьСвои корни пустила во мне?Я стою над живыми цветами –А они говорят о войне…
Не смерть страшна. Тоска – страшнее…И, взяв из пирамиды ППШа,уйдёшь в глухой конец траншеии, стиснув зубы, не спеша,
Они приходят и сюда, на край земли,Где сказочным сияньем небо щедро,Где ночь без края, где снега и ветрыНадолго все дороги замели.
– Эти вот – от Миши,Эти вот – от Толика!..Фронтовые письма,Пачка треугольников.
Мама писем ждалаОт отца с войны –Четыре тяжёлых года,Четыре весны.
Каждую неделю издалёкаПриходили письма капитану.Девушка подписывала строкиСамым светлым именем – Светлана.
Над нами колючие ветры плясали.Нас долго озябшие руки писали,Урывками, вместо недолгого сна,Когда суховато дробилось кресало
С фронта письма,письма,письма…Часто в них одно – «…убит…»...
Вот в этот час, мой друг, вот в этот самый,Когда знакомыми тебе лесамиЯ на рудник иду тропою новой,У вас на западе, быть может, снова
Все стихи, Книга 1, Год не указан
Все стихи, Книга 2, 1945
Все стихи, Книга 3, Год не указан