ПЕТЬКА СКУРИХИН

Врач сказал:
– Кладите в середину.
Жаль сержанта, даже очень жаль!
Полз на четвереньках – и на мину,
Прямо на три усика, нажал.

И лежал он тихо-отрешённо,
Слеп и глух, и без обеих рук.
До крови прикушенные стоны.
Он молчал – и стыло всё вокруг.

Минули томительные сутки.
Мы ему кричали: – Не дури!
Если ночью нужно самокрутку,
Ты ори, пожалуйста, ори!

Он курил из наших рук махорку
И молчал. На третий день уже
Он спросил дежурившего Борьку:
– На каком мы, хлопцы, этаже?

А у Борьки правильные нервы,
Жилочка не дрогнет ни одна.
Он соврал спокойненько:
– На первом, я впритык у самого окна.

Так что прыгать будет бесполезно.
Этого я, кстати, не люблю.
Ты лежи, не рыпайся. Железно.
У меня бессонница. Не сплю.

Что мы знали? Прорывал блокаду
Около Синявинских болот.
Новичок. И сам из Ленинграда.
На войне уже четвёртый год.

Эх, сестра, беги-ка ты отсюда:
Белый лист плывёт из-под пера.
– Я читать-писать теперь не буду.
Я теперь неграмотный, сестра.

Два обрубка спят на одеяле,
В шапке Гиппократа голова.
Диктовал солдат какой-то Вале
С того света мёртвые слова.

Диктовал отжившими губами
То письмо – как на душу гора.
Со своими бабьими слезами
Убирайся к дьяволу, сестра!

Мы напишем сами, мы напишем,
Нам нельзя не верить, нет причин.
Где не надо слышать – не услышим,
Где молчать не надо – не смолчим.

Мы и сами сыты полной мерой,
Как и все – в пожарах и крови.
Не надеждой, страхом или верой –
Жизнью незапятнанной живи!

Ах, девчонки, вечно вы некстати
Подвернётесь под руку солдат!..
Мы лежали с ним в одной палате.
Это было много лет назад.

До сих пор тревоги не отстали,
Что его на страшном рубеже
Всё-таки друзья не удержали
У окна на пятом этаже.