– Вперед! За Родину, друзья!
В руках сжимая автоматы,
По влажным брустверам скользя,
В атаку бросились солдаты.

Не ленинградец я по рожденью.
И все же я вправе сказать вполне,
Что я ленинградец по дымным сраженьям,
По первым окопным стихотвореньям,

Ноябрьский день, деревни голосят,
Собаки скалятся весёлыми клыками.
По всем дворам кололи поросят
Немецкими трофейными штыками.

Шел на фронт я – стать пилотом.
Не прошел!
Стал командовать стрелками…
Брат пришел.

Спасители земного мирозданья,
Случайно избежав смертей и плена,
Отцы не тяготились воспитаньем
Нас, первенцев поры послевоенной.

…Рассвет в Бодайке*** – утренняя месса.
Мы с мамой, ночь не спавшие, идём,
забрезжил первым светом окоём,
преображая исподволь предместье.

Я не знаю, какого цвета
У тебя, дорогой, глаза.
Мне, наверно, тебя не встретить,
Ничего тебе не сказать.

Обелиск невысок. Небогат.
Две дороги крест-накрест лежат.
Не слышны ни гармонь, ни слова.
Скорбный ряд начинается с А.

Мы навсегда забыли о прохладе.
Гремит артиллерийская гроза.
Горят леса. И молят о пощаде
Ромашек воспаленные глаза

Свежий холмик перед низким домом.
Ветви на могиле.
Командира вместе с военкомом
Утром хоронили.

Приколачивает пыль
За дворовою площадкой.
На одной ноге – костыль,
На другой – сапог солдатский.

Не будет ничего тошнее,
Живи еще хоть сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.

Поэзия моя, ты – из окопа,
Ещё тогда, солдату жизнь храня,
Блеснула мне: смотри, мол, парень, в оба,
Чем и спасла от снайпера меня.

Город мой! Ледяная моя колыбель!
Слюдяное мерцание стёкол, метель,
Завыванье печурки, чухонская стынь*,
Лёд, Коломна**, Беллона***, Фонтанка, ледынь...

Январский день морозный ярок…
В шинель солдатскую одет,
Держу я Родины подарок –
Пурпурный шелковый кисет.