Немецкий дот, застывший на опушке,
Колодина* исчезнувших болот.
Его, видать, не взяли наши пушки.
Не взяли пули.

Я так горжусь своим отцом –
Охотником и рыболовом!
Он у Невы в сорок втором
Стоял в равнении суровом…

Над Россией – зарево, над Москвою – зарево!
«Горе!» – дед мне тихо говорит.
Я гляжу в глаза его, синие глаза его,
А вокруг село моё горит.

Ржавая гильза из-подо Ржева,
как поминальная свечка, стоит
в книжном шкафу лет пятнадцать уже, а
сколько ещё ей стоять предстоит?

Споем, товарищ боевой
О славе Ленинграда!
Слова о доблести его
На целый мир гремят.

Я близ костров цыганских в дальней рощице
В ночном когда-то душу грел свою.
О, как мечтал я на Днепропетровщине
Легендой стать в моем степном краю!

Полустанок.
Едва шелестит тишина.
Над поездом
и над вагоном

Подымите заздравные чаши, друзья!
Он родился уже, он идет, –
За него и непьющим не выпить нельзя –
Сорок третий сверкающий год!

Обступили на краю России
Вдруг воспоминания меня –
Острые, как раны ножевые,
Гневные, как всполохи огня.

Я тороплюсь меж черными домами,
Проводником мне служит неба клок.
Я захожу в убежище… Огнями
Сверкающими залит потолок.

Мой сосед седой, дядя Саша,
Сорок первого очевидец,
Пишет письма в поисках павших –
Отзовитесь!

Дело было в солнечной станице.
Волны моря и садов её
Не перестают доныне сниться,
Возвращая прошлое моё.

Я перекрестным был крещён,
Мне штыковая снится схватка.
Мне чайльд-гарольдовым* плащом
Служила эта плащ-палатка.

Цыганистый, кудрявый, белозубый –
Он был без ног.
Но как он был красив!
И каждый взгляд – кривились в гневе губы!

На Таганке опять собрались мы,
И привычно притихла родня:
Фронтовые отцовские письма
Синеглазо глядят на меня.