Бесконечная лента имён,
Будто в вечность уходит тропа:
Кто убит, тот бесследно пропал…
Над молчанием – шелест знамён.

Я люблю берёзовые рощи,
Мягкий мох, как бархат под рукой.
Я в последней сущности – хороший,
Да и в первой – тоже не плохой.

Как знак отхлынувшей беды –
А я с бедой знаком –
В музее хлеб из лебеды
Чернеет за стеклом.

Я их не разряжал, но в руках держал –
Разглядывал боеголовки
Из чёрной пластмассы,
Хвостатые стабилизаторы...

Останки его схоронили,
И вечный обрёл он покой
В Смолевичах, в братской могиле
(Вот только неясно, в какой).

Не люблю я тиканья часов –
Времени настойчивого стука:
В них десятки мертвых голосов,
Памяти докучливая мука.

Кажется, в жизни моей несвятой
Только и есть что в наследство для сына –
Клавишей битых разболтанный строй,
Знавшее виды моё пианино.

Бой не кончился, лишь передышка,
Поредел атакующий ряд,
Мглу колеблют далекие вспышки,
И знакомые звезды горят.

…И перед нами рухнул мост.
Остановиться мы не вправе.
И под обстрелом, в полный рост,
Спешим к уплывшей переправе.

Ой, вы милые равнины,
С нивами, садами.
Васильки во ржи высокой,
Вербы над прудами.

Упавшего вперед лицом
Не называйте мертвецом!
Не ради славы и наград
Он грудью встал за Ленинград.

Такое площадь знала лишь однажды,
Однажды только видела земля:
Солдаты волокли знамена вражьи,
Чтоб бросить их к подножию Кремля.

Посередине всей России,
На самом краешке села,
Три пацана в избушке жили,
А на земле война была.

Я видел бедные равнины,
поля послевоенных лет.
Я видел чёрные руины,
подвалов сиротливый свет.

…Мы падали. Никто не делал гроба.
И только, раскаленной добела,
В груди у нас не остывала злоба –
Она и поднимала, и вела.