Я думал, что, в атаках выжив,
К земле обугленной вернусь,
И по-иному мир увижу,
И ничему не удивлюсь.

Тогда нам было не до игр.
Отцы – на подступах к Берлину.
А за селом, врастая в глину,
Ещё торчал подбитый «тигр».

Я помню хлеб. Он черен был и липок –
Ржаной муки был грубоват помол.
Но расплывались лица от улыбок,
Когда буханку ставили на стол.

Занесло судьбою в третий батальон
Старенький коломенский усталый патефон.
Пел нам на привалах у чужих дорог
Трогательный девичий печальный голосок:

Мне было страшно на войне,
Но билась ненависть во мне
И душу так нещадно жгла,
Что страх она превозмогла.

Дельцы в лимузинах, с Петровки шуршащих,
Фотографы в поисках броского кадра,
Посланцы лощёные недругов наших –
Все смотрят на сквер у Большого театра.

Чуть горит зари полоска узкая,
Золотая, тихая струя…
Ой ты, мать-земля родная, русская,
Дорогая Родина моя.

Есть такая песенка в Унгарии,
Пели в дни войны ее одну.
(С грустью провожают очи карие
капитана-венгра на войну.)

Закрою глаза я
и вижу:
В осеннем смоленском лесу,
Булгача болотную жижу...

Листая старые газеты,
вглядись, и ты увидишь вдруг
громады первых пятилеток
и вены материнских рук.

На войне потерял ногу,
и на ремне железную понемногу
научил ходьбе,
и подчинился судьбе

 Старая баржа…
Сонная баржа…
Чем ты забылась во сне?
Ты, в сорок первом тонувшая дважды,
Помнишь ещё о войне.

Не могли бы вы, сестрица,
Командиру услужить?
Не могли бы вы петлицы
На шинель мою нашить?

Я вошёл в поэзию мальчишкой,
Я мальчишкой буду до конца.
Как Гаврош* в расстрелянном Париже,
Упаду под пересвист скворца.

Мы бились за Дон, за Отчизну свою.
Рождались герои в жестоком бою.
Встал первым из первых в те грозные дни
Калмык-богатырь – наш Деликов Эрдни.