Крест-накрест заклеены стёкла
Полосками старых газет.
Топорщится ёжиком чёлка,
Которой сегодня пять лет.

Прошёл обильный дождичек.
Достал папаня ножичек.
На наборной рукоятке –
Чернью: «Логинов Егор».

Давным-давно его на свете нет,
Того русоволосого солдата…
Письмо плутало тридцать с лишним лет
И всё-таки дошло до адресата.

Солнце скрылось за дальней горой,
Опускается ночь над тобой.
Опускается и говорит:
Почему этот мальчик не спит?

Пуля у предсердия:
жить – не жить.
Наклонилась седенькая.
«Пить, пить!»

Мы родились в один из дней войны –
Нечаянно, не вовремя, некстати:
Как бы полка единого сыны,
В его одном-едином медсанбате.

Где трава от росы и от крови сырая,
Где зрачки пулеметов свирепо глядят,
В полный рост над окопом переднего края
Поднялся победитель-солдат.

Как пелось в теплушках у печек,
Пред пёстрой толпой площадной!
«Я был батальонный разведчик,
А он – писаришка штабной»*.

Когда вступили мы впервые
В ревущие сороковые
(Но не широты, а года),
Мы не смогли бы, не сумели...

Весна сверкала зыбким изумрудом,
Березы с распустившейся листвой
Предвосхищали золотое утро,
Но в день восьмого мая грянул бой.

С десятком ранних огурцов
Нас всё ж поймали, огольцов,
Те дядечки рукастые:
«У-у, жулики несчастные!»

На край земли за тридевять земель
От синей Ладоги, из голубой Кобоны*
Он шел, сменяя в третий раз шинель
На полушубок, смертью продубленный.

Когда подходит горестная дата –
А ими обозначен каждый год, –
К Могиле Неизвестного Солдата
В молчанье скорбном движется народ.

Военный госпиталь был рядом –
От нас всего через забор
Работал инвалид с «отрядом»:
Пила, две бабы и топор.

До сих пор
На западной границе
В зелени берёзовых ветвей
Лейтенантским кубиком в петлице...