Я помню время горьких лет,
поля, поросшие бурьяном,
босой ноги нечёткий след
в пшеничном поле спозаранок.

Девушка- регулировщица
У бетонного шоссе,
Как березонька из рощицы
В молодой своей красе.

Солома «в три наката»
легла поверх земли.
Прижались к ней солдаты,
шинели подстелив

Узорами нежных цветов
Покрыты и степь, и поля.
Прохладой ты их бережешь,
Река голубая моя.

И всё же за нас умирали
В Отечественную войну.
За нас в самолётах сгорали,
За нас пропадали в плену.

И может быть, намного проще
Оставить свой сожжённый кров,
Где только ветер пыль полощет
И сушит пролитую кровь.

Когда опять гремит салют,
Когда звенят медали,
И режут хлеб, и водку пьют
За то, как воевали;

Кровь и слезы с пеплом и золою.
День за днем в пороховом чаду.
Ржали кони, кони за Сулою,
В сорок первом яростном году.

Шли бойцы через село…
Что за пылью – лица, лики?
Шли без песен, без музы́ки.
Взводный мял окурок зло.

Все, что пригодилось, с танка сняли.
Только те не тронули места,
где пробил снаряд уральской стали
крупповскую сталь.

На деревьях повис рассвет,
Неподвижный и серый…
…Это было за много лет
До новой эры.

Под осени тягостный ропот,
Раз в день получая еду,
Мы рыли под Тулой окопы
В святом сорок первом году.

Подымаю чашу пира! Все да видят дружбу нашу!
Как стоим мы друг за друга, как спаяла нас отвага.
Бросьте взор, бойцы, на чашу, бросьте взор на эту чашу –
В ней не влага пеной плещет, но геройская присяга!

Она при встрече людям говорила:
– Какие ж были у меня дела…
Я никогда в разведку не ходила
И самолёты в небо не вела.

Ну что ты помнишь: был – под стол пешком.
Ну что ты мог – ребёнок из детсада?
Ответь, мальчишка с голубым лицом,
Что в центре ледяного Ленинграда...