Не так легко найти в деревне дом,
где вдовы – жертвы той войной жестокой –
за повседневным будничным трудом
не коротали век свой одиноко.

Это всё час назад называлось домом.
Я стою средь камней и ворочаю ломом.
Там живые нас ждут, им нельзя не дождаться.
Там в завале родные, друзья, ленинградцы.

Он лежит в многолюдной палате.
Каждый день прихожу я к нему.
Каждый день в лихорадочном взгляде
Вижу что-то. А что – не пойму.

Глядел я с верным другом Васькой,
укутан в тёплый тётин шарф,
и на фокстроты, и на вальсы,
глазок в окошке продышав.

Войны – дело чисто мужское,
Но когда на дом твой напали,
Женщина душой и рукою
Миру присягнёт на металле.

Он над водой упругим телом зверя
Раскинулся в стремительном прыжке.
Я подошел к нему, еще не веря,
Что смерть его сжимаю в кулаке.

Мистичка из местечка
предсказывала год,
когда затянет речка
людей в водоворот...

Отец войдёт…
С порога – снежный ком.
Отец войдёт…
С плеча – котомки в дом.

Ну и что ж, что на улице осень?
Он, как дару, и осени рад.
Рад увидеть случайную просинь
Между туч, проходящих подряд.

Закат догорает багровым свеченьем,
снаряды сверлят высоту.
В глубоких траншеях, на крае переднем
солдаты стоят на посту.

Как холодно на перекрёстках!
В подъезде дуют сквозняки,
в пролёты сыплется извёстка,
в пролёты жизни и реки...

Мы жили в доме два на Невском,
Здесь поселила нас война.
Порой, стекло ударом резким
Кроша, воздушная волна

Я к дому родному причалил,
Как луч догоревшей звезды…
Игриво, совсем беспечально
Шумят золотые сады.

Март сорок третьего. С хрустящим бельём
Мамка вошла с мороза.
Лицо побелевшее, а на нём –
Стылые капельки: слёзы...

Хлеборобами были все трое,
Но работу оставить пришлось:
Скрылось солнце вдали золотое
От фашистских сапог и колёс.