Кружит орёл, ища в реке добычу.
Вон дети пастуху несут обед.
Как всё знакомо взгляду, как привычно…
Давно изжита скорбь военных лет.

Меня умчала тряская теплушка,
А вы вдали остались на заре…
Но помню я печальную улыбку
И волосы, как листья в сентябре.

Слушай, ветер! Ты мчишься отсюда в Россию,
ты к родимой земле прикоснешься облетом.
Передай там, что мы уже скоро осилим
вон того, чьи из зарева бьют минометы.

Говорила: «Ну что вы всё ходите
Мимо окон, проезжий чудак?»
А в простенке перечили ходики:
«Может – он? Может – твой? Может – так?»...

Не знал я еще Ленинград,
Когда за него воевал,
Под пулями на землю падал
И снова в атаку вставал.

Был день. Был предвесенний день.
Один из дней войны жестокой.
Сбив шапку снега, сел на пень
боец, мальчишка в недалёком.

Бойцы поют – и он запеть не против,
Да так, что подступает к горлу ком.
И всё-таки во всей стрелковой роте
Его считали первым молчуном.

Приходит день, и по-мужски сурово,
Окинув взглядом землю и года,
Не проронив ни стона и ни слова,
От нас отцы уходят навсегда.

И что ни расскажу – всё будет мало
О скромном, удивительном отце.
Всё русское любил… Взгрустнёт, бывало…
И светится улыбка на лице…

Здесь тишину годами берегли.
В маньчжурском городишке Санчагоу.
Днем – патрули. И ночью – патрули.
И тишина. И ничего другого.

В фотографиях роясь,
Примечаю одну:
Дядя Саша и поезд,
Что идёт на войну.

Кружилось небо грозовое низко,
И дождь стучался день и ночь подряд
В подножье небольшого обелиска,
Стараясь достучаться до солдат.

А земля залечивала раны.
Мать гасила, экономя, свет.
В тёмном доме кончилось так рано
Детство без игрушек и конфет.

День начала Второй мировой.
Первый польский солдат неживой.
Первый польский улан, проколовший врага.
И военная правда пока не горька...

Пришли ребята в госпиталь.
Концерт даём с утра.
Руками – «Ох ты Господи!» –
Всплеснула медсестра: