Обычно к ночи вызывал комбат.
«Участок разминировать вот здесь», –
На карте мне показывал квадрат.
Я отвечал ему негромко: «Есть!..»

Погранстолбы. Родимая земля.
На ней мы бой неравный принимали.
Пробитые навылет тополя,
Как мы, собой Отчизну прикрывали.

Не знаю, для чего мне продиктован
Такой сюжет – уж слишком он нелеп
Тем, что так прост, –
Как в Праге в продуктовом
Я покупал обычный пражский хлеб.

Помню очень смутно и немного:
Сорок третий… Ёлка… Дед Мороз…
«Граждане, воздушная тревога!» –
Встав на стул, я громко произнёс.

Придя как слух о без вести пропавшем,
он не скрывал осанки фронтовой
и не искал опоры в мире нашем,
и был спокоен – мёртвый, но… живой.

Храни, судьба моя, храни
Родную праведную пашню,
Где я живу,
Приняв от павших...

Мороз идет в дубленом полушубке
И валенках, топча скрипучий прах.
От уголька зубами сжатой трубки
Слоистый дым запутался в усах.

Земляк до Вислы шёл со мной,
Наш Тёркин – славная натура!
И принял здесь последний бой.
Давно известно: пуля – дура.

Гремят над Москвою раскаты орудий,
Всё чаще и чаще победный салют,
И то, что сегодня проделали люди,
Наверное, тысячи лет не сотрут.

Пух тополиный с мелкой зернью
Парит. Белым-бело вокруг.
Что ж, отпирай, скиталец, сени!
А он поднять не в силах рук.

Обо мне не тревожься,
Я вернусь непременно
На родимый порожек
Из фашистского плена.

На фронте не убили никого!
Война резка –
в словах не нужно резкости:
Все миллионы...

Так, без причины, припомнил нечаянно:
Детство. Изба. За окошком буран.
Песню какую-то очень печальную
Пел мой отец под соседский баян.

Я помню самое начало –
июньский день и тишина,
и даже радио молчало…
И вдруг – война!

Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет война.