Я прежде думал: здесь любви не место.
Войны приказы – думать о другом.
Там – в мирной жизни – чувства неизвестность
И тишина, и мысли про любовь.

Без остановок эшелоны,
С горчиной хлеб из лебеды.
Разносят скорбно почтальоны
Стон треугольников беды.

Дед Сысой не спал перед грозой –
Всё ходил, поскрипывал кирзой…
Громыхнёт в полнеба, почернеет!..
Он закурит, вслушиваясь в гром…

Я запомнил осень сорок первого:
Взрывы бомб, кочевья, плач без слез.
Боевую выучку и нервы
Проверять курсантам привелось.

За деревьями не видно
Приднестровское село.
Здравствуй, бабка Степанида,
Ты жива. Мне повезло.

Аджимушкайские мальчишки,
Десятилетние солдаты,
Как рано вы из детства вышли
И на учет войною взяты.

Нас гармошка немецкая ссорила.
Так на ней серебрился оклад!
Мы гармошку губную мусолили,
Как детишки теперь шоколад.

Обожгло меня горячим ветром,
укололо струйками песка;
может быть, в каком-то миллиметре
пролетела пуля от виска.

Когда уходит в бой твой друг крылатый,
На важное задание летит
И ты ему помашешь из квадрата
И пожелаешь доброго пути

Помню в комнате нашей
четыре угла.
В каждом – узкий топчан,
и поверх – одеяло.

Немало было нам дано
После себя оставить детям:
Соткать тугое полотно,
Посеять хлеб и путь наметить.

День начала Второй мировой.
Первый польский солдат неживой.
Первый польский улан, проколовший врага.
И военная правда пока не горька...

Когда, забыв присягу, повернули
В бою два автоматчика назад,
Догнали их две маленькие пули –
Всегда стрелял без промаха комбат.

Растеряли сверчки в потаённых углах
Вековые свои неизменные ритмы…
И во сне я в отцовских бегу сапогах,
И опять я в кругу нескончаемой битвы.

Как молоды мы все на этом снимке...
И веселы: Берлин у наших ног!
Стоим впритирку и сидим в обнимку,
А кто-то просто на землю прилег.