Нет, не ушла наша нежность,
Пусть мы стали суровей и суше,
И в сраженьях, скреплённые кровью,
Беспощаднее стали и злее

Когда тебя отец берёт на плечи,
Забудь свой страх, сомнения рассей:
Ты самый сильный, и теперь при встрече
Сам дразнишь безбоязненно гусей.

Ты – радость сердца, край отцовский мой…
Но если будешь ты войной остужен,
В морозной мгле погибну я с тобой…
Ведь если нет тебя, кому я нужен?

Пришла пора со злым врагом
Сразиться нам лицом к лицу,
И в этой битве показать
Всю доблесть надо храбрецу.

Оттого ль, что была война,
По другим ли каким законам
Целовала меня старшина
В полевых медицинских погонах.

За каждый шаг тяжелых ног,
За каждый взгляд тупого глаза,
За гнойной свастики плевок
На девственных снегах Кавказа.

Метели вой. Раздолие зимы.
Бескрайние заснеженные дали.
Нет, с нетерпением таких морозов мы,
Наверно, никогда не ждали.

Я хожу не в пальто – в шинели.
Не по жизни иду – по войне.
Боль заживших давно ранений
И теперь меня мучит во сне.

Пусть в грозах фронтовых ночей
Я мёрзну и не сплю, –
За счастье родины моей
Я всё перетерплю.

Словно хруст под ногами гравия,
Словно шепот далеких лет
Потускневшая фотография,
Потерявшийся где-то след.

В Бухенвальде есть большая тачка,
брошенная здесь она стоит,
потихоньку мучаясь и плача,
чувствуя раскаянье и стыд.

Она – в нашем доме… По чёрным ступеням
В ладонях несёт она – в липком конверте,
Навстречу ребячьим и старческим теням, –
Расплывчатый почерк безвременной смерти.

Гранаты в деле. Мы – в атаке.
А за спиною – дня рассвет…
Тот бой потом мы звали дракой,
Названия другого нет…

Был я ранен, возможно, убит,
может быть, угодил в Моабит*
и, однако, не числился в списках
тех, кто без вести, тех, кто ничком

Не видел я –
но помню я,
как с тех июньских дней
«Вставай, страна огромная…»*...