От громовых раскатов обезумев,
Оглохший и раздавленный в огне,
Берлин капитулирует угрюмо
Шеренгами фамильных простыней.

Дебри памяти так темны…
Но из детства я вспомню сразу:
«Артиллерия – бог войны» –
так любимую папой фразу.

Их мать вскормила и вспоила,
На них загадывала сны.
Она для мира их растила,
А получилось для войны.

У конюшни Павлович похаживал,
Дровеньки за сеном он спроваживал.
Снегу-то ведь, снегу-то намешано!
По полям ни конному, ни пешему.

Без вас будет пусто на свете,
когда достопамятным днём
мы – послевоенные дети –
к Большому театру придём.

Ему – солдату Сталинграда, –
Душа, признание открой.
Он все круги земного ада
Прошёл как истинный герой.

Ну что с того, что не был там,
Где часть моей родни осталась.
Я вовсе не давлю на жалость…
Что жалость – звёздам и крестам...

Когда фейерверки гремят над страною девятого мая,
то сверху дождь сыплет, слезою небесною прах омывая
пропавших без вести, сожжённых, истлевших, разорванных в клочья...

Казалось бы, какой на фронте юмор?
Но всё бывало на путях войны…
Пришел приказ: не мешкая, без шума,
мы в полк доставить «языка» должны.

И в пестрой суете людской
Все изменилось вдруг.
Но это был не городской,
Да и не сельский звук.

Тот горький день нам о беде поведал,
Боль обожгла мальчишечьи сердца,
Когда у Кольки расстреляли деда,
А у Валька повесили отца.

Бугор боронили
Я,
Бабушка,
Дед,
Братишка возился...

Башня
кирхи немецкой
видна из окна.
Эта кирха весьма знаменита;

Кажется, в жизни моей несвятой
Только и есть что в наследство для сына –
Клавишей битых разболтанный строй,
Знавшее виды моё пианино.

Гудки охрипли, но басят, басят…
И каждый на своей, особой ноте…
Пришёл отец – ох, трудно в шестьдесят! –
Угрюм. Видать, неладно на работе.