Мундир тебе сковал Геракл
специально для моей баллады.
Ты как германский генерал
зверела на плече Паллады.

Когда от бомб, казалось, мир оглох
И друг мой пал из нашей роты первым…
Я знал: нужны не слезы и не вздох,
А мой свинец, мой шаг вперед и нервы!

Помню в комнате нашей
четыре угла.
В каждом – узкий топчан,
и поверх – одеяло.

Думая о воплощеньи,
Как я избрал, не пойму,
В этом своём возвращеньи
Азии пыльную тьму.

По-над белыми горами – красные зарницы,
То ли ветер, то ли память не даёт забыться…
То ли плещут по-былому волны на Осколе,
То ли русичей шеломы замерцали в поле...

Почернела отцова медаль,
Превратившись в предмет старины,
С той поры, как навек отрыдал
Дикий ветер великой войны.

Когда на бреющем, на Илах,
Мы шли по головам врагов,
Порой на приземленных крыльях
Спекались волосы и кровь.

Под землею в глубине
С фонарем сидит громила,
Он на карту на стене
Смотрит мрачно и уныло.

Зубы сжимая, стоял я в снегу.
В снегу ли? Назвать его так не могу.
В тот день я стоял на красном снегу,
На красном от крови снегу.

Играет гармонист на старенькой тальянке
У станции метро на мартовском ветру.
Звучит старинный марш «Прощание славянки»,
И слушает народ нехитрую игру.

То ль виновен закат багряный,
То ль повинен песок зыбучий...
Что ж припомнилось ветерану
Над ковыльной днепровской кручей?

За каждого погибшего –
По дереву
Сажают люди
У своих дверей...

Где трепет Вечного огня,
Там раньше поле боя было.
В себе и жизнь и смерть храня,
Оно поры той не забыло

Поля, холмы, лощины темно-синие
И перелески легкою волной,
Но через всё – невидимая линия,
Неслышная, идет передо мной.

Серый камень плаща…
Он глядит за распадок синий,
где летят, трепеща,
журавли над Россией.