Нам не дано судьбой владеть,
ей управляют свыше.
Когда включает счётчик смерть,
страх разума не слышит.

Следов не хранит гранит.
Выжженная земля следов не хранит.
Но если ноги кровоточат,
Если сердце кровоточит

Родители мои, как все балкарцы,
подверглись сталинскому геноциду:
их с высочайших гор Кавказа разом
в пустынные изгнать посмели степи...

У счастливых отцы приезжают,
Насовсем приезжают с войны.
Как они веселятся, гуляют!
Всех знакомых зовут, угощают.

Морозный вечер. Одеялом
Замаскировано окно,
Коптилка светит светом малым,
И в комнате почти темно...

Войну мы помним по движенью ночи,
По вкусу слез, по трепету листов,
По черным пепелищам у обочин,
По запаху раздавленных цветов.

Прости меня, отец, что за семь лет
Я в первый раз к тебе явился в гости.
Ковром сухой травы твой холм одет –
Заботливая осень на погосте.

Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч.
Ты говорила, что не забудешь
Ласковых, радостных встреч.

Казалось, было холодно цветам,
И от росы они слегка поблекли.
Зарю, что шла по травам и кустам,
Обшарили немецкие бинокли.

Я – друг негнущихся людей: в душе моей
И месть, и ярость с каждым днем горят сильней.
Я жив – и ты не одинок среди людей, –
Не проливай же горьких слез, мой друг, не гнись!

Участникам боев под Москвой
Солдаты, солдаты,
Вы помните наши пути,
Где шли мы когда-то?..

В пыльной шинели пришла я домой,
Только и дома не так, как было:
Ива под окнами стала немой,
А ведь когда-то она говорила.

У реки,
у самой
у излучины,
Где весною громоздится лёд...

Он был уже приговорён…
Плывёт по небу тихий звон,
Ещё не чувствуя свинца,
Ещё в объятьях у отца.

Ужасен миг, когда встает
Над кромкой черного болота
С земли своей, когда идет,
Простясь с землей, твоя пехота.