Голодуха,
голодуха…
И скули тут не скули –
Ноги мокнут,
В крынке – сухо.

Друг мой, мы с детством расстались давно.
С детством, что бурей опалено,
Тяжкое, скорбное, горькое, но –
Было оно, было оно!

Был глух и печален простой рассказ
(Мы в горе многое познаём)
Про смерть, что черной грозой пронеслась
Над тихой деревней ее.

Есть на свете горное плато,
Место жительства горных коз…
Говорят, от славы солдата
К небесам оно поднялось.

Долго пахнут порохом слова.
А у сосен тоже есть стволы.
Пни стоят, как чистые столы,
А на них медовая смола.

Отход прикрывает четвертая рота.
Над Волховом тусклое солнце встает.
Немецкая нас прижимает пехота.
Спокойствие. Мы прикрываем отход.

Послевоенная Москва
Дышала воздухом удачи,
И грабежа, и воровства –
Всё было так, а не иначе.

Мне снилось, будто шел солдат с войны,
Он шел из окруженья. Был он ранен,
И может, потому он был так странен
И были так глаза его грустны.

На просоленном просёлке
где-то возле Каргалы*
кони слабы, крепки волки,
седоки белым-белы.

Там на западе глубоко
Пушки землю роют вновь…
Мать на подвиг на высокий
Сына шлет, родную кровь.

Они лишь вечер были вместе.
Расстались в полночь у крыльца.
И, как слова в хорошей песне,
Соединились их сердца.

Рассказать я хочу вам, люди,
О легенде невской земли,
Как под гул блокадных орудий
Мы грядущее сберегли.

По училищным коридорам
Роковую разносит фразу:
– Не пришла она из дозора!
– Не вернулась лодка на базу!

Может, так это будет, а может – иначе,
Я в окно постучу, ты промолвишь: «Войди!»
Но, увидев меня, засмеешься, заплачешь
И лицо свое спрячешь у меня на груди.