Как прежде, падали снаряды.
Высокое, как в дальнем плаваньи,
Ночное небо Сталинграда
Качалось в штукатурном саване.

Я не помню войны.
Только еле
Помню, как от осколочных ран
У соседки, на белой постели,
Не хотел умирать капитан.

Как будто вновь – в проём оконный
Прогорклый дым далёких дней.
Послевоенные вагоны –
Начало памяти моей.

Три десятка немецких слов,
Пять гранат, пистолет и рация,
И пошел лейтенант Белов
На задание в оккупацию.

Блеснул глазами юный почемучка:
– Я вот что, дедушка, узнать хочу –
Зачем ты положил вот эту штучку
В грудной карман, где носят авторучку,

Я помню эти выстрелы в ночи.
По-волчьи выли бабы на печи.
Казалось каждой в этот страшный час,
Что мужа расстреляли в сотый раз.

Смолк орудийный гром войны,
В бессильи выплаканы слёзы.
Священной памяти верны,
Стоят поникшие берёзы.

Землянка низкая темна.
Печурки маленький пожар.
Взяв заявленье, на меня
Взглянул с улыбкой комиссар.

Я столько помню о войне!
Ржавеют в миске рыбьи жабры…
И – в напряжённой вышине
Летают тени дирижаблей…

Лето выдалось ветреным, тёплым
И гоняло над пашнями пыль.
Подарил мне костыль дядя Стёпа,
Настоящий военный костыль.

Гвардейские залпы громами легли,
И дождь, словно сок виноградин,
Упал на озябшее тело земли
И в листья опять ее рядит.

Эшелон на станции Зырянка*,
Уходя хвостом за горизонт,
Поглощал своей утробой танки.
Здесь, в тылу, и начинался фронт.

Я отбил село… на поле боя,
Над текучей русскою водой
Сплю в траве: гранаты – в изголовье,
Автомат с рожками под рукой.

Облака уходят,
Город обстреляв, –
В нашем огороде
Мокрая земля.

Оптимизму учили меня
Не с трибун, по конспектам,
ораторы.
Оптимизму учили меня,
Лет военных
коровьи оратаи.