В платочке, деревенская, конечно,
В Москве, я видел, женщина одна,
Не сдерживаясь больше, безутешно
У Вечного заплакала огня.

Свисток.
Отправленье.
Колеса стучат.
Бойцы молчаливы

Был у деда скрыт под майкой
На груди багровый след.
Внук спросил, хоть был всезнайкой:
«Это тоже орден?» – «Нет».

Я тороплюсь меж черными домами,
Проводником мне служит неба клок.
Я захожу в убежище… Огнями
Сверкающими залит потолок.

Я жизнь свою помню с огня и печали,
Со звона декабрьской земли,
Когда динамитом кладби́ще взрывали,
Чтоб мёртвые в землю легли.

Голодуха,
голодуха…
И скули тут не скули –
Ноги мокнут,
В крынке – сухо.

Подшил льняную ткань на воротник,
Оружие проверил перед боем:
Враг в ста шагах,
В сто раз следит за мною.

Как в небылице, я вам скажу,
Выпало невзначай:
С немцем в траншее одной сижу
И попиваю чай.

С героями-друзьями ты, как пламя,
Как молния, врагов испепелял,
Великой правды нес высоко знамя
И смертью храбрых в жаркой битве пал.

В бою под Ленинградом
Убили не меня,
В воронке от снаряда
Зарыли не меня.

Как вспомню, грудь сожмёт до боли,
Я видел это только раз:
Горело жито в летнем поле,
А хлеба не было у нас.

Морозом окна обожгло
И окна поседели.
Зима холодная в село
Пришла на той неделе.

Я в плену в краю чужом, далеком!
Дни идут печальной чередой.
Далеко отсюда на востоке
Милый край и отчий дом родной.

Я знал, что ты жива, и потому
Под минами мне падать было легче,
Дышать в сплошном пороховом дыму
Там, где дышать, казалось, больше нечем.

Прямо у извоза,
Где телег скопленье, –
Белая берёза
С голубою тенью.