Немало бед в пути мы испытали,
Мы стужей и жарою крещены.
Исхлёстаны свинцовым ливнем дали.
А я блуждаю по полям войны.

Была ли молодость? Была.
Но только с первого свиданья
Война нас круто повела
В огонь и дым на испытанья.

Не закалило ни своё,
ни чьё-нибудь чужое горе.
Над Беларусью вороньё
вопит истошно в диком поле.

Я помню день, пришедший так не скоро.
Он шёл, весь во славе, в радостях, в слезах.
И в честь его над низенькой конторой
Вдруг вспыхнул яркий и огромный флаг.

Луна военных лет
Висела дополнительной
Ракетой осветительной,
Струя мертвящий свет.

Твой портрет глядит на нас из рамы:
Ясный взгляд и смуглое лицо.
А давно ль ты спрашивал о маме?
Вот оно, родное письмецо…

Перед скамьей садовой
Старенькое окно.
«Мама!» – в устах седого
Это звучит смешно.

Не привыкать солдату к жажде.
На фронте, помнится, однажды
Горячий был денёк!
Степь. Ни колодца, ни селения...

От громовых раскатов обезумев,
Оглохший и раздавленный в огне,
Берлин капитулирует угрюмо
Шеренгами фамильных простыней.

Тех первых нет – мы все теперь вторые
из поколенья, опаленного войной.
И случай, может быть, тому виной,
что хоть в рубцах, но все-таки живые.

Над водой балтийской стелется дым,
Стреляет в туман Кронштадт.
Стальными утесами из воды
Разбитый встает «Марат».

Мама! Тебе эти строки пишу я,
Тебе посылаю сыновний привет,
Тебя вспоминаю, такую родную,
Такую хорошую, слов даже нет!

Дождливой ночью на глухом лугу
В потёмках мы заканчивали мётку.
Отужинавши с мамой всухомятку,
Заночевали мы в своём стогу.

О том, как приходилось убивать,
рассказывать
отцы нам
не любили…

Вьется след невидимкой-дорогой,
Мчатся лыжники в грозный поход.
От Москвы до Алтайских отрогов
Встал на лыжи советский народ.