Среди маньчжурской этой шири
Печаль мы видели одну.
Здесь даже имени лишили
Многострадальную страну.

В дубовых колодках
В Россию, в Москву,
Как будто на лодках
По лужам плыву.

Какое слово страшное – «война»!
Оно пришло оттуда, от границы.
И ты стоишь безмолвно у окна.
Лицо – как мел, опущены ресницы.

Твержу задание свое:
На карте есть деревня Эн,
И нужно отыскать ее,
Не угодить ни в смерть, ни в плен.

Расскажи, поведай, Тускарь,
сколько их легло под Курском?
Сколько там осталось наших,
сколько живших, сколько павших?

В то утро,
Когда соловьиные трели
Фашистскими бомбами
Взорваны были...

Сказал отец однажды хмуро:
«Нам жить с прохладцей не с руки…
Есть окололитература,
Есть околофронтовики…»...

Я перекрестным был крещён,
Мне штыковая снится схватка.
Мне чайльд-гарольдовым* плащом
Служила эта плащ-палатка.

Не знаю, сколько их зарыто
Вблизи от нейсских* мокрых дамб,
Где пулемёт стучал сердито,
Как мой подбитый пулей ямб**.

Всю жизнь говорил он на войне:
«Увижу ли еще я зелень трав?
Уж если умирать придется мне –
Так не на снег, а на траву упав».

Я легко узнал его по снимку,
Сделанному кем-то перед боем.
Долго шел отец с войны в Казинку,
В обновленное село родное.

Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;

Мы с мамой сына помним шалунишкой:
Ты в раннем детстве был не слишком тих.
Перешивал короткие штанишки
Я для тебя из старых брюк моих.

По горбатым полям Дубосекова*
Ходят были о прошлой войне.
Обойти бы окрестность, да некого
Попросить в провожатые мне.

Мне страшно не помнить, как степи шалели.
Снаряд – и над пашней летели шинели.
В нас пушки прямою наводкою били,
Летели шинели… и мы отступили.