Окопы, окопы…
В окопах вода.
Конечно, беда.
Говорим: «Не беда!»

Её зовут Фаина Таусон.
Перед войной – в Одессе проживала.
Я помню, как она в сорок шестом
Мужской пиджак на рынке продавала.

Воскресить бы в памяти те числа,
Когда было слишком жарко нам,
Побывать бы мне на древней Висле*,
Обойти Сандомирский плацдарм**.

Весь день работали зенитки,
А бомбы – вестницы войны,
Как зло, спрессованное в слитки,
Взрывая жизнь и все пожитки,
Летели с черной вышины…

Мы навсегда забыли о прохладе.
Гремит артиллерийская гроза.
Горят леса. И молят о пощаде
Ромашек воспаленные глаза

Труднейшая задача решена:
Разведчики взять пленного сумели.
Всем повезло. Вот только старшина
Лежит на окровавленной шинели.

…А когда меня зароют,
проводив в последний путь,
крикнет птица за горою,
припадет в гнезде на грудь,

Жизнь – и кислород, и дым.
Все мы были молодые.
…Мёртвые нужны живым.
Мёртвым не нужны живые.

Мы в двадцатые годы родились,
В тридцатые мы взрослели,
А в годы сороковые
Мы поняли,

Нам было всего лишь по двадцать
Веселых мальчишеских лет,
Мы шли за Отчизну сражаться
Грозовой дорогой побед.

– Гоголь-моголь! – кричали с арбы
дребезжащей,
Мы вдогонку бежали, ныряя в пыли,
За напитком, которого не было слаще,
И железки, бутылки и тряпки несли.

Вечерами, в потемках усталых,
Чем наполнены думы солдата?
Он мечтает о низеньких скалах
И о море, где плавал когда-то.

Мы залегли в бурьяне и в пыли.
Замолкла к ночи канонада.
И только пролетают журавли,
Курлыча грустно, к Сталинграду.

Мы как будто и родились в ротах,
Крестники металла и огня.
Путь любой нам кажется короток,
Встань с зарею – не хватает дня.

Как, память сердца, ты упряма!
И возвращаются бои,
И шепчут исступленно: «Мама…» –
В санбатах сверстники мои.