Кто в Чехии, кто в Пруссии, кто в Польше.
И здесь – повсюду мрамор и сирень…
Солдатам нашим памятников больше,
Чем сохранилось ныне деревень.

Как вспомню, грудь сожмёт до боли,
Я видел это только раз:
Горело жито в летнем поле,
А хлеба не было у нас.

Не голова – пчелиный улей,
А вздох как стон издалека:
Строка, оборванная пулей, –
Не полновесная строка…

Когда я слышу о Чечне,
Я вспоминаю Церих Таню.
Идет война. Кавказ в огне.
И я на боевом заданье.

Белобрысый мальчуган, ребёнок
В бане мыл безрукого отца.
Ну а тот был тонок, тощ и тонок,
И казалось, нет на нём лица…

С фронта письма,
письма,
письма…
Часто в них одно – «…убит…»...

Это Красное Село,
А вот это Гатчина…
Сколько лет с тех пор прошло,
В сердце обозначено.

Ломая вражеские доты,
Не дав опомниться врагу,
Мы вышли к Сожу всею ротой –
В дубовый лес на берегу.

Нам долго спать сегодня не придётся…
Нам утром в бой идти.
Я встала рано, до восхода солнца,
Но нет отваги – только боль в груди.

Я видел девочку убитую,
Цветы стояли у стола.
С глазами, навсегда закрытыми,
Казалось, девочка спала.

Писать, и только, – это мало.
Цена таким писаньям – грош.
А чтоб одна рука держала
Перо, другая – острый нож.

Мы сюда приезжали
Прямо с лекций в трамваях
И траншеи копали
У переднего края.

Сегодня враг пять раз атаковал.
Хоть был отбит, но снова танки лезут!
Стук. Грохот. Точно лупят в сто кувалд
По листовому толстому железу.

Июньский день, до одури прогретый.
Прифронтового леса полоса.
Беспечно воспевающие лето,
Нас окружали птичьи голоса.

Вот фотографии военные.
На них, ещё не убиенные,
На фоне дыма и огня
Заснята вся моя родня.