Больной, как будто бы гранату,
Бутылку бромную берет,
И снова сонную палату
Корежит хриплое: «Вперед!»

Есть в жизни народов такие суровые дни,
Что всем поколеньям врезаются в память они.
Нас пламя войны обожгло в сорок первом году,
И дымные ветры неслись, предвещая беду.

Ольха сутулилась по-вдовьи.
Промчался светлый летний дождь.
Над нами – небо молодое,
а перед нами – рожь и рожь.

Ягода смородина,
Мох да мелколесье.
Человек без родины –
Соловей без песни.

В песке лицо. Лопатка. Я.
И никого живого кроме.
Но вижу, как на муравья
С виска упала капля крови.

Один он остался в живых после боя,
И, раненный сам, выбиваясь из сил,
В воронке, среди разбомблённого поля,
Убитых товарищей похоронил.

Ночь пахла звёздами и мятой,
В полях бродила тишина,
И соловьиную сонату
Над речкой слушала луна.

Какая тишь! И ты ко мне уже
Спускаешься с высокого пригорка…
Пропахший дымом боя и махоркой,
Я сладко сплю в солдатском блиндаже.

Товарищ мой, отец мой молодой!
Мне кажется, в другом каком-то веке
Была машина марки «студебеккер»
И год послевоенный, золотой.

Была земля покоя лишена
Четыре года в грохоте орудий.
И, может, на минуту лишь она,
Над всей землей такая тишина.

Здесь рыли мамы ров когда-то,
Оставив нас в пустом селе,
Ломали хлипкие лопаты
В холодной глинистой земле.

Закон снабженческий свиреп,
старшины действовали зорко.
По норме были соль и хлеб,
портянки, сахар и махорка.

После ручки с пером впервые
Здесь винтовку держит рука.
Вам, друзья мои тыловые,
Поручаю стихи пока.

В те дни у лавки угольной,
У хлебного ларька,
Где очередь сутулило
От злого сквозняка

Он в нерезкий снимок тычет,
Раздвигает пыль рукой.
– Не гляди, какой я нынче,
Вот он я, гляди какой...