Какой бы участью бесправной
Меня ни гнули без вины
Лихие хищники страны –
Опоры им не выбить главной...

Она и у полярников хранится,
и у послов – от Родины вдали.
…Шли беженцы.
И многие землицу – кто в узелке, кто в ладанке – несли.

Уж не ливень, а проливень это –
Как пошел да как хлынет стеной!
Может, смоет он с белого света,
Что наслежено лютой войной.

Рассказать я хочу вам, люди,
О легенде невской земли,
Как под гул блокадных орудий
Мы грядущее сберегли.

Начиналось прозрение грохотом боя
и тревогой за старую, слабую мать…
Помню ночь: на краю обгорелого поля
я лежу и терплю – мне нельзя умирать…

Красуешься под ветерком, сверкаешь свежею листвой,
Дорогам детства тень даришь и ночью жадно ждешь зари…
В теснинах сердца моего звонкоголосый говор твой.
О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири!

В суровой тишине музея
Натертый блещет, словно лед, паркет.
Иссеченный осколками, ржавеет
Засохшей кровью темною лафет.

То знобит, то становится жарко:
Из окна мне картинка видна −
Золотой остроносой байдаркой
Проплывает по небу луна.

Понтоны шли по вспененному Бугу,
От пуль кипел он. В грохоте пальбы
Ракеты в небо вскидывали дуги,
И ночь, казалось, встала на дыбы!

Здесь дубы не сведёшь, как бывало, в полки –
Редкой цепью стоят на поверке вечерней.
И окопы ожине* лежачей мелки,
И ползут лишь терны по ходам сообщений.

Мы гурьбою толпились у хлева,
Каждый – с кружечкой голубой,
И ладони с горбушками хлеба
К ней тянули наперебой.

Море Черное шумит,
Чайка над волной.
Море Черное шумит
О тебе одной.

Мать меня от обид и тревог
В сорок пятом под сердцем носила,
А война, словно боль, отходила
Потихоньку по венам дорог.

Я тётю Настю в поле встретил,
С почтовой сумкой шла она.
И разносил весёлый ветер:
«Война окончилась, война».

Ну и что ж, что на улице осень?
Он, как дару, и осени рад.
Рад увидеть случайную просинь
Между туч, проходящих подряд.