Он плакал, словно маленький ребёнок,
К заплоту* прижимая тощий бок, –
Дрожащий, перепуганный телёнок,
Стоящий на обрубках тонких ног.

Итак, окончена война…
И, дань погибшим отдавая,
Вдруг воцарилась тишина –
Невероятная, святая.

Наверняка в немецких сводках,
Где торопились победить,
О гибели подводной лодки
Уже успели сообщить…

За мемориалом –
Лесная опушка.
В речушке – живая вода…
Кукует кукушка...

Брожу ль в золотистые сумерки я,
Спешу ль, озабоченный, утром рано, –
Со мной разговаривают друзья –
Деревья на улице Абовяна.

Война…
И души, и сердца
Война проклятая терзала.
А проводив на фронт отца,

Он жил по соседству, сапожник Илья.
С утра молоток – тут-тук…
У дядьки и пенсия, и семья.
Он всем закадычный друг.

Покрыла головушку шалью.
Стоит, поджидая коров.
– Деревню-то звать как?
– Большая…

Дела давно минувшей старины,
Столетья прошлого кровавые страницы.
Бог миловал меня от той войны,
Но подарил возможность в ней родиться.

Что страшнее всего? Не бомбежка.
Окопаешься, в землю уйдешь,
Иль к траве прижимаешься в лежку,
Или к щели упрямо ползешь

В том сорок первом,
Сорок первом…
На подмосковном рубеже,
Казалось, что нет сил уже…

Он опустился на станину,
Едва земли утихла дрожь.
Дым заволакивал долину,
Ложился копотью на рожь.

Пять шагов оставалось бойцам до реки.
Больше тысячи верст – до Рейхстага.
Но прошли эти версты с боями полки,
К Волге больше не сделав ни шага.

Так в древние бывало времена –
Заплачет беззащитная жена:
«Мужчина! Муж! Лишь в доблести твоей –
Спасенье жизни – нашей и детей!»

Друзей моих, и мертвых и живых,
Ношу я в сердце, их не забываю.
И ясно пред собою вижу их,
Когда глаза на миг я закрываю.