Нас везут в медсанбат, двух почти что калек,
Выполнявших приказ не совсем осторожно.
Я намерен ещё протянуть пару лет,
Если это, конечно, в природе возможно.

Войну стихами не остановить –
Я это слишком чётко представляю.
Но, рифмою грозя и проклиная,
Того, кто равнодушен, – разбудить...

Зима, зима, метелей кутерьма,
Не разойтись вдвоём на узких тропах.
Дома – в боярских шапках терема,
По пояс утонувшие в сугробах.

Земли потрескавшейся корка.
Война. Далекие года…
Мой друг мне крикнул:
«Есть махорка?» А я ему: «Иди сюда!..»

Ничто неизменным не может быть.
Один за другим торопятся дни;
Придут и уйдут – нельзя возвратить,
Но в жизни твоей как вехи они.

Я не учился ползать и стрелять.
Земля воззвала – и оставил парту.
В военкомате старенькая мать
То на меня смотрела, то на карту.

На латвийской земле, там, где гостя встречают тепло,
На морском берегу, отороченном белою пеной,
У развилки дорог, перед въездом в большое село
Есть одетая дерном могила матроса-туркмена.

Вспомнилось, как мы семьёй сидели –
Мама, я, братишка, баба, дед…
Во дворе. В земле. В холодной щели.
Под бомбёжкой. Мне всего семь лет.

Яблони помнят отца –
Так, как умеют деревья.
В старенькой тихой деревне
Яблони помнят отца.

В тот день он записал в блокнот
Лишь три коротенькие строчки:
«Переходили речку вброд.
На ивах лопаются почки.

Воин отважный, герой и храбрец,
Верный товарищ, бесстрашный боец –
Сын твой любимый, Абхазия,
Смелый Владимир Харазиа.

И был июнь, и рожь входила в колос,
Вставали стройки, плавился металл…
И девичий грудной и грустный голос
Кого-то звал в ночи, кого-то ждал.

Поклонился деревне
Победитель Берлина.
Небо, крыши, деревья
Приветствуют сына.

Никогда не буду я убитым
На своей единственной войне.
С именами мраморные плиты,
Вечные огни – не обо мне.

Вслед за Генрихом прыгаю в волны,
Хоть и мнится в сиянии дня,
Что не Висла, а матушка-Волга
В этот миг обнимает меня.