В морозной мгле мы выходили в море,
Ломались льдины около бортов,
Все было белым в пасмурном просторе
Не в меру крепких в эту зиму льдов.

Портрет знакомый на стене,
И в окнах столько буйной сини!
Мой друг погиб не на войне,
Взорвался на забытой мине.

Я, в сущности, песчинка пред тобой.
И всё-таки от края и до края
Полётом мысли, страждущей, живой,
Огромная, тебя я обнимаю.

Сонно дышит брянский лес.
Тишина – на всю округу,
В синей роздыми небес
Потянулись гуси к югу.

Винтовка, скатка, пять гранат.
Гремит походный шаг.
За нами город Ленинград,
Наш дом и наш очаг!

Дымятся кровавые зори,
И трупы на каждом шагу.
Хотел бы я выплакать горе,
Да плакать уже не могу.

Имели с тобой мы одну фляжку,
Сухарь на двоих, табаку затяжку,
Котелок, из которого вместе мы ели,
Когда что-нибудь раздобыть умели.

Над ней сосна склонила лапу,
Роняя шишки второпях.
Вдали за речкой сизый запад
Скрывает Гетмановский шлях.

Год послевоенный.
Год работы.
Из руин не выветрился дым.
А на танцах, скользкие от пота...

Кукушка, словно бы из детства
впорхнула в память тишины.
Вернулся я, куда мне деться…
И вещмешок из-за спины.

Я не был на фронте, но был на войне.
Враг оголтелый стрелял и по мне.
Он целился, злобно оскаливши пасть,
Чтоб мне обессилеть, сломаться, упасть.

Называла пьяницей жена,
Горьким словом часто вспоминала.
Только в сердце дядькином жила
Песня, обожжённая металлом.

В двадцать три –
Стала мама моя вдовой…
Две зари
Словно связаны бечевой.

Гулял по крыше ветер,
В печной трубе стонал.
Мы спали на повети,
И страшно было нам.

Прохожий
Заскрипел ногой…
Ты поклонись ему.
«Подумаешь!