Третьи сутки с боем отступаем
От родных, от взломанных границ.
Кружит пепел, как метель седая.
Пахнет гарью выжженных пшениц.

Война…
И души, и сердца
Война проклятая терзала.
А проводив на фронт отца,

Не забавы ради, но попросту,
Покоряясь молчком судьбе,
Мы с братишкой спешим за хворостом,
Потому что зима в избе.

Ночь. Ни звезд, ни месяца. Студено.
Тесная землянка под Ельцом.
Лампа-самоделка из патрона
Веет жирной копотью в лицо.

«Не входить, угрожает обвалом!» –
Помню надписи я на стене.
Был тогда я совсем мальчуганом,
Лет так пять или шесть было мне.

…После схватки долгой и упорной
мы в село Минаево вошли.
Где же дом высокий и просторный?
Всё фашисты начисто сожгли.

Сон, никогда не снившийся, – всё тот же,
Ползёт, скрипит, в небытие скользя:
В потёмках воют «виллисы»* и «доджи»**,
Идти нельзя. И отдохнуть нельзя.

Война Чукотку обошла.
Солдаты Север заслонили.
Но похоронки в женщин били,
И стала мать как снег бела.

Сейчас, не очень далеко от нас,
идет такое дикое кровопролитье,
что мы не смотрим друг другу в глаза.
У всех – геморроидальный цвет лица.

Возле Киева друг его первый упал,
а второй друг – на Одере.
И потому, зубы сжав, всю Европу солдат прошагал,
и Европа сказала спасибо ему.

Мама наварила каши
(манка, ешь её опять…)
и пошла до тёти Маши
малость денег подзанять.

Память снова велит
Не забыть о былом.
Одиноко стоит
Недостроенный дом.

Война мне виделась Горгоной
со змеями казахских кос.
Над нею возвышались горы,
под нею унижался город

Никто не задавал вопрос – герой ли он?
А он, не прячась,
метнулся к доту во весь рост
и грудью лёг на ствол горячий.

Бьёт током от таких полей –
Бородино* ли, Куликово**…
Они – листы календарей
И полководческое слово.